Глава 46

Тихо подхожу к Лазарро и, наклоняясь, обнимаю за шею. Нежно целую его в висок.

– Я лягу спать. Ты приходи ко мне, когда будешь готов, – шепчу я.

Лазарро затягивается сигаретой. Понимая, что разумного ответа сейчас не получу, похлопывая его по плечам, выпрямляюсь. Но он резко хватает меня за руку и дёргает, усаживая к себе на колени. Падаю на них и шумно выдыхаю от испуга. Когда он прекратит так делать?

Бросаю взгляд на лицо Лазарро и никак не могу привыкнуть к его новому виду. На самом деле я не особо вижу шрамы на его лице. Нет, они есть и немного выделяются, но не так явно, как ему, наверное, хочется думать. Это просто комплекс, и он с ним справился, отрастив щетину.

Он накрывает мою щеку рукой, всё ещё держа между пальцев сигарету.

– Уроды никому не нужны, да, Белоснежка? – спрашивает, горько приподнимая уголок губ.

– Прекрати говорить глупости, Лазарро. Ты не урод. Это всего лишь шрамы. Они есть у всех…

– Не у тебя, – замечает он, перебивая меня. Снова затягивается сигаретой и выдыхает дым прямо мне в лицо.

– У меня их достаточно внутри, – кривлюсь от едкого дыма и кашляю. – Или тебе нужны внешние, чтобы я была такой же, как ты? Отомстишь мне за то, что было у тебя в прошлом? Если захочешь это сделать, то сделаешь, поэтому я даже дёргаться не буду. Я даже могу предположить, что сейчас ты видишь в своей голове, как тушишь сигарету о мою кожу. Только даст ли это тебе то, чего не хватает? Причинив боль мне, станет ли тебе легче?

– Ты так хорошо меня изучила, Белоснежка. Ты права. Я вижу это. Я вижу, как зализываю твою рану. Вижу, как ты кусаешь губу и тихо плачешь. Я вижу, сколько страдания в твоих глазах, и как ты меня жалеешь. Это мне не нужно. Я не испорчу твою кожу, пока она моя. Хоть что-то пусть будет в моей жизни прекрасным. – Закурив ещё раз, он тушит сигарету в пепельнице, стоящей на столике. И он не так пьян, каким был в ванной комнате. Его взгляд осознанный, хотя и какой-то странный, блестящий от эмоций. Но внешне он спокоен. Это напрягает.

– Расскажи мне. Почему тебя так страшат эти шрамы? Почему они тебе приносят боль, и ты никому их не показываешь? На твоём теле тоже есть мелкие шрамы, но ты, как будто гордишься ими. А эти… кто их тебе нанёс? – с опаской интересуюсь.

– Почему спросила?

– Потому что ты хочешь мне об этом рассказать. Я просто… – пожимаю плечами и тяжело вздыхаю, – чувствую это. Твои глаза горят от скрываемого желания. Тебе нужно это. Нужно рассказать об этом хоть кому-нибудь…

– Кто-то безликий не подойдёт. Ты права. Чёрт, ты, правда, стала прилично разбираться в моих желаниях. Это так плохо, – он смеётся безрадостно и низко.

– Нет, это не плохо. Лазарро, поделись со мной тем, что сейчас происходит у тебя в груди. Я пойму. Я же всегда это делаю, как бы сложно ни было. Я стараюсь быть рядом с тобой, держать за руку. Сними этот груз с души, – мягко касаюсь ладонью его щеки и скольжу по большому шраму.

– Я пьян. Я хочу тебя удержать. Ты должна понять, Белоснежка, это я делаю для себя. Тебе нравятся мои тайны, и я раскрываю их, чтобы ты не захотела узнать чужие. Спрашивай про каждый. Я твой. – Он раскидывает руки в стороны, а его слова причиняют мне боль. Он всегда пытается выглядеть безразличным к своему прошлому, но все его поступки, все его выводы и стиль жизни и есть огромная причина, вытекающая из его прошлого. Ему проще быть бесчувственным мудаком, ведь они ничего не испытывают.

– Вот этот, – касаюсь шрама на подбородке.

– Мать, – быстро произносит он, словно подготовился. Его голос звучит сухо.

– Она ударила тебя? – шепчу я.

– Она меня укусила. За подбородок. Она вцепилась в него зубами, а я орал от боли. Мне было восемь. Она ненавидела меня. Ненавидела за то, что я похож и на неё, и на отца. Больше на отца. Она всегда пыталась причинить мне боль в периоды своего неуравновешенного состояния. Они наступали внезапно. Я был слишком мал, чтобы реагировать и замечать это. А вот эти два были первыми, я получил их за два года до этого, – он переносит мои пальцы на маленькие шрамы на другой щеке.

– Вилка для фруктов. Мы сидели у бассейна, было тепло, и мама читала мне сказку. Она замолчала, потом схватила вилку и воткнула её мне в щеку…

Прикрываю глаза, скрывая печаль и сожаление.

– Господи…

– Было много крови и страха. И я не особо помню, что было потом. Но отлично запомнил удовольствие, отразившееся в её глазах. Ей понравилось причинять мне боль. По словам Амато, меня сразу же отвезли в госпиталь, в котором наложили швы. Я пролежал там два дня. Отец был очень зол, но её не тронул. Он кричал и винил меня в том, что я спровоцировал мать. Я вышел из больницы, меня привезли обратно в дом. Я так боялся маму. Любил и боялся своего желания увидеть её. Я хотел спросить, почему она причинила мне такую боль, но не мог. Отец сказал, чтобы я никогда и нигде не упоминал тот случай. Но я был мал… слишком мал, чтобы запомнить его слова. И я спросил её, когда она качала меня, держа в своих руках и напевая какую-то песню. Я смотрел на её лицо, она улыбалась мне, гладила меня. И я спросил: «Мама, почему ты так меня не любишь? Почему ты делаешь мне больно»? Она словно обезумела и бросила меня на пол. Я испугался и начал отползать, но она схватила меня за ноги и укусила. Я кричал, звал на помощь, папу звал. Амато оторвал её от меня. Ему пришлось её ударить. Её рот был весь в крови. Она посмотрела на меня, сидящего на руках у Амато, и сказала: «Ты не будешь больше красивым. Он тоже был красивым. Он чудовище, и ты такой же. Я ненавижу его в тебе», – Лазарро замолкает.

От его рассказа я всё больше и больше ужасаюсь жестокости его отца. Не матери, а именно мужчины, который сломал столько жизней ради своей похоти, ради своего чёртового члена и ради своих амбиций. Он не воспринял отказа. Не старался стать любимым. Он сделал всё, чтобы остальные страдали. Мне не жаль, что он умер. Не жаль, хотя это кощунственно так думать о покойнике, но ему нет места в жизни Лазарро.

– Амато. Чёртов ублюдок, – Лазарро опускает голову и качает ей. – Он всегда меня защищал. Всегда. Он фактически заменил мне отца, чтобы впоследствии сдохнуть от моей руки.

– Он тебя предал. Не вини себя, – быстро шепчу, поднимая его голову, крепко обхватив ладонями.

– Ты сможешь убить своего отца, если узнаешь, что это он договорился о твоей продаже? Сможешь? – рычит Лазарро, схватив меня за запястья.

– Что? Что ты сказал? – Я ощущаю, как кровь отливает от лица. – Мой папа…

– Сможешь поступить так же, как я? Рука поднимется, чтобы его задушить? – продолжает он с горящими от боли глазами.

– Лазарро…

– Нет! Не сможешь! А я смог! Я! Смог! – Он толкает меня от себя, и я лечу к перилам. Хватаюсь за них, шокировано глядя на Лазарро.

– Вот, в чём наша разница, Белоснежка. Не важно, кем был человек для меня в прошлом. Если придёт время его убить, то я убью и не посмотрю на свои эмоции. Я сделаю это без зазрения совести. Я убью. Ты никогда не сможешь быть со мной. Ты не моя. Я вру. Вру. Вру. Не моя. Ничего моего в этой жизни нет! – Он хватается за волосы и опускает голову вниз, как и торс.

– Я всех убиваю. Амато сдох. Следующим будет Итан. Потом ты. Я всё уничтожаю. Я рождён для этого. Ненавижу грёбаный справедливый мир. Это всё хренова ложь! Ложь. Никому мы не нужны. Люди не нужны друг другу, чтобы выжить. Они должны быть одинокими, иначе будут страдать из-за предательства. – Лазарро подскакивает на ноги.

Меня пугает взгляд его безумных глаз. Страшно, что он сейчас раздавлен воспоминаниями. Да он всем раздавлен. Лазарро внешне хороший актёр, а внутри – разбитый и всеми брошенный ребёнок, которого никто не любил. А если и любили, то сейчас он снова увидел, что это было плохо.

– Ты смотришь в глаза матери. Смотришь в них, и она в ответ улыбается тебе. Ты веришь ей. Веришь, что важен для неё. И что потом она делает? Она причиняет тебе боль, втыкая нож в спину, а ты просто защищаешься, чтобы выжить. Чтобы затем прийти к ней снова… сказать, как ты её любишь.

По моим щекам стекают слёзы от страшной муки в его голосе.

– И что в итоге? Твоя любовь ей не нужна. Ей нужна свобода. Свобода от тебя. Свобода от ада, в котором её заперли. Свобода. Жизнь. Она хочет жить и готова ради этого отказаться от тебя. А ты кричишь. Кричишь и просишь её не оставлять тебя. Она вроде бы слышит и понимает. И ты снова надеешься на то, что вот-вот она очнётся и обнимет тебя, но он всё разрушает. Он входит и приказывает тебе убраться подальше от неё. Она его! Его! Не твоя! Его! Ты кричишь, лупишь его, чтобы он отпустил тебя и дал шанс узнать, что такое настоящая любовь и ласка, позволил ощутить, ведь этого было так мало. Мизер, по сравнению с тем, что она дарила ему. Ты винишь его в том, что она тебя не любит. Она любит его и постоянно думает о нём, а не о тебе. О тебе никогда. А потом… она внезапно подлетает к тебе и обнимает, словно просыпаясь на несколько минут, и целует тебя в шрамы, которые сама же и нанесла. И он это видит. Слышит, что она обещает тебя любить больше всех в этом мире. Он слышит, и его это злит. Злит, что она обещает любить тебя, а не его. – На лице Лазарро пробегают сотни эмоций. Он бросает на меня угасающий взгляд и касается пальцем длинного шрама на щеке.

– Он наказывает, Белоснежка. Он наказывает не её, не себя, а меня. Наказывает за то, что никогда не услышит от неё этих слов. Наказывает за то, что я был ей ближе, чем он. Наказывает. Его кулак ударяет по лицу, и перстень разрезает кожу так глубоко, что оставляет раны намного болезненнее, чем просто шрамы. Она кричит. Дышать невозможно. Страшно очень. Появляется Амато и орёт на него, отталкивая в сторону от меня и от матери. Амато её любил… любил по-настоящему. Он поставил крест на своей жизни, став евнухом ради верности ей. Женщине, которая принадлежала другому. Он жил мечтами о том, что мы семья. Он. Я. Мама. Нет этого ублюдка. Нет его. Только мы. Она у всех нас отняла надежду на лучшее. Амато был в трауре двенадцать лет, затем взял из приюта Бруну, увидев в ней женщину, которую потерял. Он искал её среди всех вокруг. Молча. Как я. Он ошибся, а я нет. Ты сама пришла ко мне. И он тебя возненавидел, потому что ты, Белоснежка, намного сильнее, чем она. Ты можешь выжить, а она не смогла. – Лазарро делает шаг ко мне, и я вся напрягаюсь, хлюпая носом. Мне уже достаточно тайн этой семьи. Достаточно боли Лазарро и сожаления о смерти Амато. Достаточно агонии и жестокости вокруг. Но я не могу уйти. Я не в силах двинуться, когда Лазарро проводит внешней стороной ладони по моей мокрой щеке.

– Она просто не захотела. Суть была не в тебе, Белоснежка, а во мне. Амато считал, что я тоже предал её память, как и отец. Он наказал меня. Он мстил мне за предательство обещания, которое я давал на её могиле в день похорон отца. Я клялся, что ни одна женщина больше не пройдёт её путь. Ни одна в нашей семье. На мне наш род сдохнет. Прекратит существовать. Я клялся и нарушил всё. Он это знал. Он и Бруну нашёл, чтобы я был кем-то занят. Он искал женщину, которая даст мне минимально необходимое для жизни, но мне нужно больше. Я хочу всё. Хочу узнать то, чего она меня лишила. Дай мне это. Дай мне это. – Лазарро хватает меня за затылок и рывком притягивает в свои руки. Задерживаю дыхание.

– Дай мне это. Посмотри на меня. Ты знаешь, какой я. Ты знаешь, что лучше я не стану. Не принимай меня. Откажись от меня. Возненавидь меня. Живи. Подальше от меня. Закончи свою жизнь достойно. – Он касается моих губ своими, горячими и сухими. Он клеймит меня, причиняя боль гораздо большую, чем от воздействия физической силы. Он разрывает моё сердце, показывая настоящее лицо убийцы. Это его исповедь. Это его тайны. Это его душа. И мне так больно. Мне так тяжело чувствовать глубокие шрамы на его сердце, которые я никогда не зашлифую. Они всегда будут с ним. Это гнилая почва его сути. Её никогда не изменить и не возродить. Она изъедает его и когда-нибудь убьёт окончательно.

– Мне так хреново, Белоснежка, в этой жизни, – произносит он, упираясь лбом в мой.

– Ты не один, Лазарро. Мы закапывали его вместе. Ты и я. Мне не стыдно за то, что я сделала. Не стыдно за то, что я помогала тебе. Мне стыдно за то, что не сразу поняла, что ты на самом деле хочешь. Пойдём. Пойдём со мной, – отклоняюсь назад и беру его за руку. Он шатается. Его взгляд хоть и трезвый, но алкоголь проник в кровь. Я веду его к кровати.

– Ложись. Всё хорошо. Ложись, – шёпотом приговариваю, помогая ему забраться в постель. Он всё понимает и устало прикрывает глаза.

– Завтра будет новый день. Новые возможности. А прошлое пусть останется в этой ночи. – Ложусь с ним рядом. Обнимаю его за голову и прижимаю к себе.

– Не важно, кто и кого любил в то время. Важно, кто тебя любит сейчас. Не живи прошлым, Лазарро. Оно уничтожает тебя, превращая в зверя, которого ты ненавидишь. У всех людей есть сердце, даже у убийц. Нужно только вовремя остановиться, чтобы оно не превратилось в камень. Твоё живое. Я знаю. А он… отец твой недостоин такой памяти. Мы справимся. Вместе. Твои шрамы для меня прекрасны. Они отражение твоей силы. Выносливости. Человечности. И я не откажусь от тебя. Я не смогу. Я твоя, Лазарро. Из всего бесконечного множества одиноких людей у тебя есть я. Всегда.

– Клянёшься? – Он поднимает голову и внимательно смотрит на меня.

– Клянусь, – мягко улыбаясь, провожу ладонью по его гладкой щеке.

– Я противен…

– Да, зачастую так и есть. Ты вульгарен. Ты извращён. Ты вспыльчив. Ты безумен. Ты живой. Это живые эмоции, Лазарро. Их не стоит стыдиться. Меня ты тоже научил не волноваться о том, как я выгляжу рядом с тобой или с другими людьми. Может быть, я никогда не смогу быть такой же жестокой, как ты, но смогу убить, если кто-то попытается это сделать с тобой. Я смогу. Ты считаешь, что женщина – это лишь шлюха, которая только и умеет, что раздвигать ноги. Но женщина может и разорвать в гневе. Ты не встречал таких, кто будет рвать ногтями человеческую кожу за боль, которую причинили важному для неё мужчине? Её мужчине. Единственному во всём мире. Женщина тоже может защищать своё, Лазарро. Не каждая. Но я смогу. Клянусь и в этом. Я научусь ради выполнения своего обещания быть любой. Не обстоятельства меняют нас, а люди. Каждый из них своим присутствием незримо задевает нас плечом и толкает на разные пути. Эти пути важны. Это опыт, как ты когда-то говорил. Опыт, чтобы стать лучше. И ты тоже сможешь, если захочешь. Ты намного сильнее, чем думаешь сам. Морально.

– Меня сейчас стошнит, – кривится он, дёргая меня вниз, и я охаю, оказываясь подмятой под него.

– Терпеть не могу эти грёбаные ночи, – добавляя, он крепко прижимает меня к себе.

– В них столько тайн. Столько боли. В них так интересно жить. Я ненавижу их. Я боготворю их. Ты другая ночью. Честная. Ты моя. А солнце убивает всё… ты дёргаешься в моих руках, кричишь о насилии, сопротивляешься мне. Ты реже улыбаешься днём, – сонно бормочет он.

– Ты боишься солнца. Не бойся его.

– Я ничего не боюсь, Белоснежка.

– Врёшь, но так красиво. Ты боишься. Боишься многого. Себя боишься и меня тоже. Но так мы узнаём друг друга, и это прекрасно. В любом проявлении твоих эмоций. И… свидание мне не понравилось. Прости. Мне ты больше нравишься вот такой. Откровенный. Горький. Пряный. Мой, – целую его в шрам на подбородке. Лазарро улыбается с закрытыми глазами.

– Ты сказала, что свидания проходят иначе. Я загуглил… хотел порадовать тебя. Поощрить.

– Сейчас ты прекрасно поощрил меня, Лазарро. Не костюмом, а обнажённым телом. Чёрт, оказывается, мне оно очень нравится. Ты душевный эксгибиционист.

Его улыбка становится слабее. Наблюдаю за тем, как он засыпает, а у меня в груди до сих пор рвётся сердце, не понимающее, как защитить его от боли. Нам будет сложно вдвоём. Лазарро будет метаться из угла в угол. Будет очень больно. Обоим. Но я не хочу больше оставлять его одного. Не хочу уходить. Не хочу уезжать.

Фабио был прав. Из его мира не выбраться. Он уже поглотил меня. Этот мир Лазарро. Я не в силах бросить его с этими жуткими воспоминаниями. Я знаю, что вылечить его невозможно. Он не оставит ни свою любовь к жестокости, ни желание убивать, ни месть. Ничего не изменится за пределами нашего маленького кокона, но я могу сделать Лазарро сильнее. Крепче. Я хочу стать лучше, чем есть сейчас. Я буду такой. Никогда не позволю себе поступить, как его мать. Я докажу, что у него есть шанс на будущее. Исполню каждую клятву. Я влюблена в его израненную душу… так сильно влюблена.

Господи, прости меня, но я выбираю дьявола и ад. Теперь мне это ближе. Ты не помог мне увидеть, сколько ошибок я сделала в прошлом. А вот он показал мне всё без утайки. Прости, но больше я тебе не верю. Моя душа отдана ему.