Глава 5

Анна

Мы нашли последнее свободное место у самой стены монастыря. Ярмарка официально открывалась лишь завтра, но пестрая толпа покупателей уже вовсю кишела вокруг. Кто приехал торговать сам, кто добрался из окрестных городов и деревень, но ярмарочный торг, словно полноводная река, уже разлился по округе.

Телега простонала, выпуская нас из объятий соломы и дорожной пыли. И сразу в лицо ударил густой, пряный аромат медовых пряников, дыма костров и аромат еды. В ушах стоял оглушительный гвалт: хриплые выкрики зазывал, блеяние коз, фырканье и ржание лошадей сплетались в дикую, но живую симфонию ярмарочной суеты.

Я спрыгнула на землю, разминая затекшие ноги. Марфа тревожно озиралась, словно ждала, что нас вот-вот обчистят до нитки. Феофан Алексеевич, напротив, расправил плечи и с жадностью вдыхал этот пьянящий ярмарочный воздух. Он обожал такие сборища и всегда находил что-нибудь по душе: будь то новенький плуг, крепкая упряжь или просто забавную безделушку для детей. Помимо нашей телеги, на ярмарку отправились еще три. Одного из возчиков, как и его жену Марью, я знала хорошо — он часто торговал медом. Остальных видела впервые.

Любопытство завладело мной. Впереди, сквозь плотную толчею, маячили пестрые шатры, яркие вывески и блистающие бока самоваров. Толпа бурлила и текла, словно горная река, и норовила увлечь за собой. Крестьяне в лаптях и добротных зипунах толкались бок о бок с разодетыми купцами в расшитых шубах. Здесь и там мелькали смуглые лица цыган с лукавыми глазами и звонкими голосами, предлагающие погадать за монетку.

Не удержавшись, я схватила няню за руку и потянула вперед, захваченная вихрем красок и звуков. Ярмарка манила, словно сказка, сулила чудеса и развлечения. В моем кулачке зажата всего горстка медных монет, но я надеялась, что их хватит на что-нибудь восхитительное. Может быть, на алую ленточку, крошечное зеркальце или нитку ярких бус. Главное сокровище, золотой червонец, я спрятала отдельно. Даже Марфа не знала, что я прихватила его с собой, уверенная, что он спокойно лежит в моем сундуке с приданым. И, конечно, был еще товар, который я собиралась выгодно продать.

Оглядевшись, я задумалась, куда пойти в первую очередь. Этот день обещал стать незабываемым. Ярмарочная круговерть, запахи, звуки — все врезалось в память, словно яркий сон, который хочется видеть снова и снова. Впереди ждали приключения и новые, волнующие впечатления.

Побродив по ярмарке, я наслушалась диковинных историй и забавных приговорок:

— У нашего Якова товару всякого: шпильки, булавки, чирьи, бородавки, нитки, катушки, селёдочные кадушки, банки с помадой и дёгтем кому надо, красные платочки, мелкие гвоздочки. Есть старые башмаки, покупайте, молодые и старики! — горланил бойкий молодец, зазывая к своему лотку.

А вот обувщик, завлекал покупателей своим ремеслом и хаил работу других мастеров. И так у него складно получалось:

— С ветром, с холодком чиним железным гвоздком, подмётки новые подбиваем, старые отрываем, головки правим, голенища, кому надо, убавим, а кому надо — наставим! Тверские холодные, рваные, голодные, сегодня ценой на работу сходные! Тверской сапожник ма́терный обложник, жену в кабаке пропил, да козе башмаки на копыта купил! Вот как!

И так, по всей ярмарке, то тут, то там, звенели остроты и шутки-прибаутки. Ярмарка — настоящий балаган, а уличный торговец — скоморох, разыгрывающий свой спектакль перед пестрой толпой. Настоящий театр одного актера!

Незаметно пролетел этот день. Спать мы улеглись прямо в телеге, на душистое сено, укрывшись тонкими лоскутными одеялами, а староста устроился прямо под ней, на земле, подложив под себя старый, протертый овечий тулуп.

Летний зной к ночи сменился приятной прохладой, хотя, по моим расчетам, было не меньше двадцати градусов. Все стихло, лишь цикады трещали в высокой траве, и лунный свет серебрил листву деревьев.

Перед сном я достала из узелка платочек, в котором были завернуты высушенные кусочки гриба-трутовика, растущего на березе. Чиркнула огнивом, развела небольшой огонь, тут же его потушила и, положив тлеющий трут в старую, расколотую чашку, спокойно заснула. За всю ночь ни один комар меня не тронул. Если местные жители и не обращали внимания на этих насекомых, то для меня, прибывшей из века высоких технологий, это было невыносимо.

Сквозь дрему я слышала, как подъезжают все новые и новые торговцы…

Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь ночную тьму, окрасили все вокруг в багряно-золотой цвет. Запах утренней свежести, щебет ранних птах, легкий ветерок, играющий в листве деревьев, создавали неповторимую атмосферу покоя и умиротворения.

Я открыла глаза и сладко потянулась. Все вокруг просыпалось. За монастырскими стенами раздался колокольный звон, созывающий на утреннюю службу. Те, кто стоял поблизости, повернулись к стенам монастыря, перекрестились и отвесили поклоны.

— Поднимайся, деточка, пойдем к речке, умоемся. Вода должна быть теплой, не успела остыть после вчерашней жары.

Стоя на пригорке, я заметила, что женщины, которых было раза в два меньше, чем мужчин, отправились в одну сторону, а мужчины — в другую. Зная, что река течет слева направо, и видя, как многие мужчины справляют малую нужду прямо в воду, я успокоилась, что никакая зараза не попадет на мое лицо. Ведь вода от нас текла к ним.

Второй день ярмарки прошел в непрерывной суете. Мы стояли возле наспех сколоченного прилавка и торговались за каждый товар, не жалея голоса. Я, как и планировала, выложила вязаные салфетки, но основной упор все же сделала на сотканные шали. В дороге я, наконец, разобралась с лумой и успела довязать теплый свитер для десятилетнего мальчугана. К вечеру я едва держалась на ногах от усталости, но довольная, так как заработала три серебряных и восемь медных монет. Завалилась спать сразу после ужина. Но третий день оказался особенно плодотворным.

Разобравшие свои товары купцы тихонько разъезжались, а нам предстояло тронуться в путь после полудня, чтобы к ночи добраться до постоялого двора, где обычно шумно пировали и искали приют на ночь. Еда там была немудреная, но сытная, да и я, чего греха таить, на всем пути к ярмарке не решалась заночевать в этих придорожных обителях. И дело было не столько в щепетильности, сколько в страхе перед клопами, вшами и прочей кусачей нечистью. Потому и довольствовалась ночевкой в телеге, на свежем сене, источавшем аромат луговых трав.

Ярмарка заметно поредела, когда мы, закупив кое-что из снеди, несколько отрезов ткани и глиняной посуды, собрались было в обратный путь. Вдруг в дальнем углу я заметила крупного мужичка, сиротливо склонившего голову. Перед ним, словно ненужный груз, лежали мешки с картофелем и пакетики с семенами помидоров да баклажанов.

Глаза мои загорелись, и я, немедля, подбежала к торговцу.

— Доброго здравия, дяденька! — приветствовала я, приближаясь к его прилавку.

— Будь здрава, красавица! — отозвался хмурый мужчина с темно-русыми волосами и аккуратно подстриженной бородой, ниспадавшей до груди.

— За сколько добро свое отдаешь?

— Неужели купить надумала? — с грустной усмешкой в голосе спросил он. — Да батюшка с матушкой вряд ли позволят. Купил на свою голову у заезжего купца, тот только и твердил, что господа вовсю земляные яблоки заморские скупают. Да вот только удалось мне продать их всего лишь с горсть. И куда теперь добро это девать? Хоть в речку выбрасывай… Эх, дурная голова, за заморской диковинкой погнался, вот и остался в накладе.

— Так все же, за сколько отдашь?

— За рубль отдам, если возьмешь оба мешка.

— Возьму, но тогда ты мне еще вот этих и этих семян положишь! — указала я на помидоры и баклажаны. Больше рисковать не стала: хоть там и красная свекла была, и сельдерей, а сажать их можно было только на следующий год. Кто знает, доживут ли семена до весны? Особенно томаты да баклажаны — их сперва дома прорастить нужно, а уж потом рассадой высаживать. А вот что с картофелем делать, я знала твердо, потому и решилась на два мешка. Время еще есть! По приезде первым делом займусь посадкой.

— Ты что творишь, Аннушка! Зачем тебе это нужно? — подскочила Марфа, пытаясь оттащить меня от торговца.

— Я же говорила, что матушка твоя будет против! — с тяжелым вздохом произнес торговец, глядя на меня своими синими-пресиними глазищами, полными такой грусти, уныния и переживания, что сердце мое дрогнуло.

— Марфа, мне нужно купить картофель. Ты вскоре сама поймешь, зачем это нужно, и еще спасибо мне скажешь!

Но Марфа ни в какую не соглашалась. Сначала пыталась отговорить меня, а, поняв, что слова ее тщетны, стала стыдить продавца, что заморочил голову молодой девчонке.

— Раз деточка хочет, пусть берет, Марфа. Она у нас неглупая, раз говорит надо — значит, надо, — услышала я громогласный голос старосты.

В этот момент я готова была броситься ему на шею и расцеловать. Феофан Алексеевич взвалил оба мешка себе на спину и понес их к телеге, а Марфа обиделась и еще долго не разговаривала со мной. Ничего, она отходчивая, а как приготовлю ей отварную картошечку с маслицем, так она совсем успокоится.

Я была очень довольна покупкой: ведь практически кровно заработанные деньги у меня еще остались, да и нетронутый червонец по-прежнему лежал в загашнике*.

Уже подойдя к телеге, где лежал мой товар, староста прищурился и тихо прошептал:

— Это в благодарность, что уговорила няню выйти за меня замуж. Сразу сообразил, когда ты ко мне пацана отправила….

Загашник* — прежде маленький карман в брюках или в жилете, теперь — означает скрытое что-либо в укромном месте.