Глава 24

Я ехала с Настей, а Виктор отправился на своей машине. По пути я, как единственная, кому не нужно было следить за дорогой, сделала заказ в пиццерии, которая находилась возле дома Глафиры Дмитриевны.

Мы едва успели разуться и вымыть руки, как в дверь позвонили. Я приняла у курьера три коробки, картон которых приятно грел руки. Устроившись в кухне, мы ужинали и хохотали, делясь нелепыми историями с работы и из жизни. Это было так весело и беззаботно, что хотелось растянуть момент. Но впереди нас ждали многочисленные папки, бумаги и фотографии.

– Делаем ставки, – предложил Субботкин, явно повеселевший после плотного приема пищи. – Кто обнаружит что-то путное первым?

– А давайте, кто найдет, тот может завтра прийти на работу на час позже? – хлопнула в ладоши Настя.

Посмеиваясь, мы принялись за дело. Я выписала на двух листах бумаги фамилии и имена студентов, которые нас интересовали, фамилии двух наших жертв, не забыв и про загадочного Платона Артемьевича. В конце старательно нарисовала четыре стрелы, указывающие в разные стороны, и приписала: «Коалиция». Протянула получившиеся списки каждому из товарищей, и мы углубились в поиски.

Первые минуты мы о чем-то болтали, а потом незаметно стихли, погрузившись каждый в свои мысли.

Я листала тетради и думала о своих детдомовских друзьях и наших странных судьбах. Чем на самом деле занимались наши родители в своей загадочной лаборатории? Кто еще был вместе с ними? Папы или мамы других воспитанников нашего заведения?

Перед глазами возник образ заброшенной усадьбы в Иванчиково: сложно было поверить, что еще десять лет назад там бурлила жизнь со своими радостями и горестями, дружбой и враждой, а также любовью.

Ланс казался мне тогда принцем из сказки, не больше и не меньше. Я верила ему как себе, была по-настоящему влюблена, ведомая слепым юношеским чувством. Почему он тогда исчез, не предупредив? Могло ли это быть как-то связано с нашими родителями и их прошлым? Жив ли его отец и где он?

Получалось, что достоверно мы знали, что мать Дуни, студентка Ольга Петрова, отошла в мир иной, так же, как и отец Лавы – Виктор Лаваль, их товарищ по университету. Если мать Ланса была убита, то что случилось с его отцом, никто из нас не знал, впрочем, как и с моим, да и не любили мы о родителях разговаривать, слишком болезненной была эта тема, по-своему для каждого из нас, брошенных выживать без семьи и любви, стремящихся обрести ее в ком угодно, заместить тоску новыми эмоциями.

Мы старались избегать не только обсуждения родственников, но и толков о невероятности наших судеб. Девочка из землянки, юный хакер, мальчик, способный обращаться с оружием и готовый к любым преступлениям, и я, суперагент-недоучка.

Нам, детям, было неведомо, что в других детдомах часто оказываются мальчики и девочки из неблагополучных семей с очень похожими друг на друга историями. Разумеется, что-то общее было и в наших. Только мы тогда, не знавшие другой жизни, воспринимали это как данность, и лишь повзрослев и познав жизнь вне детского дома, мы осознали, что каждый из нас имел очень необычную судьбу.

– Смотрите, – поднялась с пола Настя и продемонстрировала нам картонную папку. – Тут странное.

Девушка присела между мной и Субботкиным и показала сшитые листы с машинописным текстом, заголовок гласил: «Особенности сбора позднего урожая», буквы выцвели и читались с трудом. А вот синие чернила ручки сохранились прекрасно, ими было выведено: «Лаваль? Отправить на практику».

– Почерк бабушкин, – кивнул Виктор.

На самом деле манеру ее письма я успела запомнить еще в прошлый раз, когда останавливалась в этой квартире. Тогда я тоже потрошила архивы Глафиры Дмитриевны и теперь не могла взять в толк, как упустила из виду знакомую фамилию. Не зря говорят, что один в поле не воин.

– Он ведь биофизик, – продолжил Субботкин. – Вряд ли был студентом бабули.

– Но она зачем-то хотела отправить его на практику!

– Рабочих рук не хватало, наверное.

– Или рабочей головы, – парировала я. – Что ты вообще знаешь о своей бабушке? Про личную жизнь я помню, после мужа она так никого и не нашла. Много ездила по стране с лекциями, была гуру консервации. Что еще?

– Ну, – протянул Субботкин, почесывая затылок. – Шить умела, – обрадовался он, остановив взгляд на старой швейной машинке, стоявшей в метре от него.

– Твои родители могут знать больше тебя?

– Сомневаюсь, да и не хочется впутывать их во все это. Им, конечно, давно не восемнадцать, но что-то мне подсказывает, что в опасности могут быть не только молоденькие девочки.

– Подумай, – попросила я. – Может, сможешь вспомнить что-то, что поможет нам.

Он кивнул и продолжил перебирать бумаги. Я наблюдала за ним и вдруг осознала то, что должна была понять давно. Обстоятельства нашего с Субботкиным знакомства были не самыми радужными: он расследовал смерть моего жениха, который погиб в этом городе.

И вот, пару лет спустя, выясняется, что его родственница преподавала агрономию моему родному отцу. Что это? Невероятное стечение обстоятельств или чья-то изощренная игра? Интересно, задавался ли подобными вопросами мой товарищ?

Мне стало не по себе. Я прошла в кухню, выпила воды и отправилась в спальню хозяйки, пока товарищи продолжали поиски, сидя на ковре посреди гостиной. Захотелось подышать свежим воздухом, можно было бы выйти на балкон в кухне, но я решила просто открыть форточку. Сдвинув в сторону стопку книг, которые громоздились на подоконнике в высоких стопках, я впустила в квартиру поток воздуха, тут же с наслаждением его вдыхая.

Неловко повернувшись, я услышала, как книги с грохотом повалились на пол. Я принялась поднимать их одну за другой, формируя аккуратную стопку и невольно вчитываясь в заголовки.

Вскоре передо мной возвышались два набора книг, которые я рассортировала по темам: слева поместила работы, связанные со специализацией Глафиры Дмитриевны, а справа те, что вызвали у меня некоторое недоумение.

«Химические процессы и мозг человека»

«Память и ее возможности»

«Формирование навыков выживания в опасной среде»

«Изменение сознания»

«Пути подавления воли»

«Мозг и его скрытые возможности»

«Шпионаж и наблюдение»

«Искусственный интеллект: фантазия или будущее»

Занятный выходил наборчик для профессора аграрного факультета. Сверившись с титульными листами, я убедилась, что все они были изданы в прошлом веке, а значит, заинтересовали эти темы профессора аграрного университета давно.

– Ты куда пропала? – возмутился Виктор, входя в комнату.

– Иди-ка сюда, – поманила я его.

Он приблизился к окну, а я положила руку на подборку книг.

– Взгляни, – предложила я.

Субботкин не торопясь перекладывал отобранные мной издания и наконец промычал:

– Не очень понимаю… Ну, она, наверное, интересовалась психологией или чем-то подобным. Что такого?

И тут я осознала, что Виктор действительно не в силах провести параллель, ведь я не рассказывала ему все детали и подробности жизни воспитанников детдома, особенно те, что предшествовали их появлению в казенных стенах.

– Как бы я сейчас хотела поговорить с твоей покойной бабушкой, – только и сказала я.

– Устроим спиритический сеанс? А что, ты же сама предлагала тематическую вечеринку!

Я рассмеялась, а у Виктора зазвонил телефон.

– Благоверная, – сообщил он.

Дабы не присутствовать при разговоре Субботкина с супругой, я сочла за благо покинуть комнату.

Наша коллега все еще была занята разбором бумаг в гостиной, теперь она лежала на животе прямо на ковре и сосредоточенно продолжала вчитываться в тексты работ.

– Насть, – позвала я, а она промычала в ответ что-то невнятное, не отрываясь от своего занятия. – Как думаешь, по какому принципу наш злодей выбирает жертв, помимо тех, что мы уже сумели вычленить?

Она отвлеклась от процесса и приняла сидячее положение, прежде чем ответить.

– Может быть, они сами выходят на него?

Я задумалась.

– То есть он предлагает им то, от чего они не в силах отказаться?

– Да, то, в чем жертвы сами заинтересованы.

– Осталось понять, чем он их завлекает.

В дверном проеме появился Виктор и картинно посмотрел на часы.

– Предлагаю расходиться. Меня дома ждут.

– Езжай, – легко предложила Настя. – Я нашла что-то, относящееся к делу, а значит, прихожу завтра на час позже. Поэтому домой не тороплюсь. Да и супруга у меня нет.

– Вот лиса, – пожурил Субботкин и откланялся.

А мы продолжили поиски, болтая о ерунде, пока моя напарница вдруг не спросила:

– Как думаешь, чем они занимались? Ну, в этой коалиции.

Этот вопрос волновал меня не меньше. Несмотря на то, что одиннадцать лет я жила бок о бок со своим отцом, почти ничего о нем не знала. Он передавал мне знания, умения, свой опыт, учил различным премудростям, но никогда не подпускал ближе, невзирая на безусловную любовь, которую я несомненно чувствовала в свой адрес. Вздумай кто-то спросить у меня в детстве, чем занимается мой отец, какие у него увлечения, я бы не нашла, что ответить, невзирая на то, что проводила с ним почти все свое время.

Я посмотрела на Настю, на ее блестящие волосы, глубокие глаза, тонкие запястья: нет, девушка не представляла опасности, это я ощущала явно. Более того, за то недолгое время, что мы были знакомы, успели найти с ней много точек соприкосновения. Анастасия относилась и к жизни, и к работе так же, как и я.

Сделав глубокий вдох, я решилась. Позвала подругу в кухню, сделала чай и начала свой рассказ. Начала с того, что поведала ей истории своих друзей из детского дома, в подробностях описав их увлечения и умения, а также то, что стало с ребятами после выпуска, поделившись тем немногим, что знала сама.

Немного помедлив, поведала ей и о том, как сама оказалась в казенных стенах, утаив только деталь с шифром, который мне надлежало сообщить в полиции. И закончила историей о роли в моей жизни Константина, незаметно превратившегося из чужого человека в родного.

Поделившись с Настей тем, что я узнала в Иванчиково несколько дней назад, невольно вспомнила о Гэтсби. Он больше не писал и не звонил, и я поймала себя на мысли, что хотела бы услышать его спокойный и уверенный голос.

Настя слушала очень внимательно, то и дело меняясь в лице. Ни грамма осуждения, недоверия или непонимания я не заметила, наоборот, она была искренне заинтересована рассказом.

Закончив с ним, я осознала, какое облегчение испытала, поделившись с этой невероятной девушкой. Я столько лет носила все в себе, а теперь будто позволила оковам спасть.

Это было необычное, но очень приятное чувство.

Настя сходила в комнату и принесла одну из тетрадей Глафиры Дмитриевны, перевернув ее вверх тормашками, начала писать на сохранившемся чистом листе.

– Надеюсь, Витя нам не впаяет за порчу имущества.

– Говорил, что я могу чувствовать себя тут как дома.

– Итак, – проговаривала Настя, делая заметки. – Начнем с тебя. Татьяна, дочь Юрия Свиридова, студента аграрного факультета. Далее твоя подруга Дуня, ее мать, красавица Ольга Петрова, училась вместе с твоим отцом. Роберт Трегубов в это время был уже аспирантом, он родственник твоего друга детства Ланса, предположительно отец, учитывая их исключительное сходство на фото. Виктор Лаваль, родитель Лавы, учился в это время на кафедре биофизики. Студентом Звонарева он не был, его участие в коалиции и знакомство с бабулей Субботкина остается под вопросом. Но в свете того, что мы нашли его фамилию сегодня в одной из папок Глафиры Дмитриевны, вероятность его причастности увеличивается. Эти четверо и, вероятно, кто-то еще объединились, чтобы работать в лаборатории над неким проектом, причем официальная версия гласила, что он был профильным, то есть связан с наукой, которую они изучали. Однако Звонарев признался вам в своих сомнениях: преподаватель считал, будто тема исследования на самом деле не совпадала с той, которую они озвучивали. По его словам, после того как все участники коалиции по разным причинам покинули учебное заведение, он не смог найти ничего об их работе, что само по себе очень подозрительно. Куда делись результаты многолетних трудов студентов и что на самом деле они исследовали? А главное, как и почему спустя многие годы все их отпрыски оказались в одном и том же детском доме?

Настя продолжала записывать свои мысли в тетради, не забывая подчеркивать важные моменты.

– Все, что у нас есть о возможном направлении их исследований, это слова Звонарева, который утверждает, что слышал, будто студенты обсуждали человека и его роль в обществе. Это могло бы быть просто философским разговором, не относящимся к теме их работы, так, общались между делом, почему нет? Но в письме Глафире Дмитриевне отец пишет об устойчивости психики, что к аграрной науке имеет такое же отношение, как Пушкин к биологии.

– Если только не изучать его органы, – хохотнула Настя.

– Вот-вот, при желании, конечно, можно привязать и психику, изучая которую можно сделать человека более устойчивым к сбору урожая, например, – подхватила я.

– Пожалуй, только специализацию отца Лавы можно хоть как-то притянуть к человеку и психологии.

– Да, биофизика вполне себе подходит, только, если верить Звонареву, главным в коалиции был аспирант Трегубов. Впрочем, он мог просто руководить…

Я осеклась и уставилась на Настю.

– Биофизика! – повторила я.

Она нахмурилась, явно не понимая моей радости.

– Ты сейчас словно «Эврика!» выкрикнула.

– Это она и есть… Кажется. Я говорила с репетитором Наташи, он упомянул, что они готовятся к поступлению то ли на биофизический, то ли биохимический факультет. Не такое уж популярное направление. Что, если Кудрявцева как-то связана с семьей Лавы?

– Интересная версия, – кивнула Настя. – Только по Лавалям у нас пока меньше всего информации.

Периодически Славка Лаваль присылал мне электронные письма, в которых преимущественно просил сторониться Ланса, только все они приходили с разных адресов, вероятно, специально созданных для одноразового использования. Никаких других его контактов у меня не было. Однако однажды я встретила старого приятеля на одной из вечеринок Гэтсби.

Гераскин старался строго блюсти конфиденциальность своих мероприятий: ни имен, ни лиц, ни тем более фамилий, адресов или номеров телефонов. В том, что он сможет сделать исключение для меня, я сомневалась, даже невзирая на его трепетное ко мне отношение.

С другой стороны, а что о своих родителях знает Лава? Отец – талантливейший хакер, деятельность которого привела к тому, что его убили вместе с женой в собственной квартире, не выходя из которой он умудрялся чуть ли не банки грабить.

А что, если историей своего родителя заинтересовалась не только я? Насколько мне известно, Дуня давно отпустила былое, а вот что было на этот счет в голове у парней, я не знала.

Следует попытать счастья и обратиться к Гэтсби, или, как вариант, дождаться очередного появления Ланса в моей жизни. Как правило, долгой разлуки с моей персоной он не терпел.

При мысли о давнем друге и возлюбленном я вдруг вспомнила, как он учил меня держать лук, правильно натягивать тетиву и изящно извлекать из-за спины стрелы.

Стрелы!

Ланс прочно ассоциировался у меня с оружием, но преимущественно именно с луком и стрелами. Что, если символ, обнаруженный на письме моего отца покойной профессорше, как-то связан с Трегубовыми?

– Ты сказала, что того спонсора, с которым вы до сих пор дружите, зовут Константин, – подала голос Настя. – Может быть, я с головой погружена в теории заговоров, но его имя тоже начинается на «К».

Думать, что Костя может быть как-то причастен к моей истории, отцу или коалиции, мне не хотелось, да и версия подруги была, безусловно, притянута за уши. Тем не менее я ведь почему-то скрыла от своего друга недавний визит в Иванчиково, даже соврала в ответ на его прямой вопрос, что было мне совсем не свойственно.

– Я не думаю, что он может быть убийцей, нет, – продолжала Настя. – Возможно, выбирая девушек с фамилиями, начинающимися на эту букву, убийца хотел на Константина указать, подсказать что-то? Маньяки ведь мечтают о признании, в какой-то степени хотят быть обнаруженными. Что, если это подсказка?

– Мы даже не можем быть уверенными, что смерть девушек как-то связана с той давней университетской историей. Две стрелы, по одной на каждом дереве, которые при желании можно сопоставить с частью рисунка из письма моего отца.

– Или проигнорировать, – вздохнула девушка.

– Наверное, нам пока следует разделить расследования. Распутаем историю со смертями Котовой и Кудрявцевой – в их связи сомневаться не приходится, а там, если останутся силы и желание, выясним, чем занимались студенты в коалиции десятки лет тому назад.

Анастасия не ответила, но по ее лицу было понятно: она верит в то, что преступник как-то связан с давней университетской историей, и уверенность ее от моих слов ничуть не пошатнулась. Да и моя, признаться, также не дрогнула.

Время давно перевалило за полночь, когда мы наконец простились, предварительно разложив по своим местам тетради и бумаги Глафиры Дмитриевны.