Глава 36

Мольбы мои услышаны не были. Злодей утверждал, что искал в лесу потерянный нож – тот самый, что был у него в кармане. Девушку заметил случайно и собирался спасти от отчаянного шага, а резиновые перчатки в его кармане оказались там потому, что он тяготел к чистоте и гигиене.

– А на синюю веревку, что была в твоем рюкзаке, ты белье собирался вешать? – ехидно спросил Субботкин.

Мы уже час втроем сидели в допросной, но ничего толком не выяснили.

Задержанного звали Маковым Петром Андреевичем, ему было сорок пять лет, как я и предполагала.

– Послушай, – обратился к нему Виктор вполне по-дружески. – Тебе не отвертеться. Все твои гаджеты у нас, и мы найдем цифровой след, как бы ты ни старался его почистить.

– Попробуйте, – усмехнулся он.

Такая реакция раззадорила Субботкина, и он пошел с козырей.

– Никакой Саши Кротовой никогда не существовало.

Маков едва заметно сдвинул брови.

– От ее лица с тобой переписывался я.

Тут коллега слегка приврал, но я не имела ничего против. Тем более, для такого дела.

– Не понимаю, о чем речь.

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошла Настя, которая все это время следила за ходом допроса из соседнего помещения.

– Узнаешь?

Челюсть Макова чуть дрогнула. Или мне показалось?

Подруга раскрыла удостоверение и продемонстрировала преступнику.

Вот теперь желваки его отчетливо затряслись.

Коллега тихо покинула кабинет, аккуратно прикрыв за собой дверь, а Субботкин продолжил:

– Как ты догадываешься, несуществующая Саша ничего не удалила из вашей переписки, наши технари знают, что с этим делать. У тебя есть шанс признаться. Пока мы добрые. Но сразу предупрежу: доброта наша не безгранична.

Маков заерзал на стуле, а Субботкин продолжал подливать масла в огонь:

– Перчатки, нож, веревка в твоем рюкзаке приметного синего цвета, точно такая же, что на дереве и на шеях остальных жертв. Скоро экспертиза покажет, что отрезана она была с помощью того самого ножа, что был у тебя в кармане. А еще быстрее на твоем компьютере найдут подтверждения планируемых убийств. Конечно, ты можешь осложнять нам работу, только помни, что и себе жизнь ты этим заметно осложняешь.

Повисла тишина. Маков смотрел на свои руки в наручниках и ерзал на стуле. Потом, кажется, впервые за все время допроса посмотрел на меня. Я сидела на стуле в углу комнаты, чтобы не мешать Субботкину, и хранила молчание.

Преступник буквально сверлил меня взглядом, а затем спросил:

– Кто это?

– Наша сотрудница, – спокойно ответил Виктор.

– Кого-то напоминаю? – догадалась я.

Маков чуть наклонил голову, продолжая смотреть в упор.

– Свиридова Татьяна Юрьевна, – пришлось мне представиться.

Вот оно! Настоящая реакция, такая явная, что не укрылась и от коллеги.

– Дочь твоего друга по коалиции, – мигом отреагировал он.

Убийца дернулся, наручники ударились о столешницу, противно лязгнув.

– И еще деталь, – коварно улыбнулся Виктор. – Я внук Глафиры Дмитриевны, профессора аграрного факультета университета. Город назвать или сам догадаешься?

Я вспомнила о том, что, помимо списка воспитанников детского дома, носила с собой и письмо отца бабке Субботкина. Достав листок, я аккуратно его развернула и, поднявшись, положила на стол так, чтобы убийца смог прочитать содержимое, но не имел возможности дотянуться.

Он опустил голову на руки и принялся раскачиваться туда-сюда, словно убаюкивая себя.

– Дети убийц! – вдруг выкрикнул он, резко выпрямившись! – Вы – паршивые потомки убийц!

Я затаила дыхание, ожидая, что последует дальше.

– Ваши семьи убили мою дочь! Это вы во всем виноваты! – Он дернулся и резко замолчал.

Субботкин принялся перелистывать страницы в папке, которая лежала перед ним. Я придвинула стул и присоединилась к нему. Среди прочей информации, которую успели подготовить для допроса, упоминался и ребенок Макова – Макова Эльвира Петровна. Девочка утонула много лет назад.

– Мне было восемь лет, когда это случилось. При всем желании, я никак не могла быть причастна к трагедии.

– Зато твой отец мог, – процедил он и добавил, переключившись на Виктора: – И бабка твоя сумасшедшая!

– Давай-ка по порядку, – вполне дружелюбно предложил коллега. – Если есть в чем покаяться, мы готовы.

Но Маков нас уже не слушал.

– И эти соплячки чертовы! Все туда же… Биохимия, будущее, спасение! Себя-то спасли? – Он противно рассмеялся. – Моя дочь даже до трех не дожила, а эти школу заканчивают, живут себе… Могли бы делом заняться, а они лезут, как черви, лезут. Нельзя им туда, нельзя! Дуры набитые! И сколько их еще! Сотни, тысячи…

– Ты собирался избавиться от всех?

– В одиночку мне не справиться, – вполне серьезно ответил он. – Тут нужна коалиция, вроде той, что когда-то состряпали ваши родственники, только с нормальными идеями! Скоро эти уроды заполонят весь мир… и будут гибнуть дети, как моя Эля.

– Хватит косить под дурака! – не выдержал Субботкин.

Я же была уверена: Маков не прикидывается, он искренне верит в то, что говорит.

– Какие именно идеи погубили вашу дочь? – попробовав вычленить зерно здравого смысла из его обрывистых реплик, спросила я.

Он оживился. Я попала в точку.

– Идея сверхчеловека, способного если не побороть все страхи, то привыкнуть к ним, победить машины, если это станет необходимым. Тот, кто выживет в изменяющейся среде, так как будет в совершенстве адаптироваться. Ему не надо будет прививать эти навыки, они будут вшиты в него. Одним словом, моделирование и управление устойчивыми поведенческими паттернами в ответ на экстремальные условия.

– Ты что-нибудь поняла? – еле слышно спросил Виктор.

Я кивнула.

– Хорошо тебе живется в шкуре супергероини? – зло спросил Маков. – Ведь такой модуль выбрал для тебя твой папаша. Он мог выбирать, а я… школота, девятиклассник, который чудом попал в коалицию. Как я гордился этим, как уважал их тогда! Но права голоса мне не давали, и модуль мне достался тот, который никто не хотел брать. Теперь-то я понимаю, почему…

– Что за модуль?

– Ихтиандр.

Я заметила, как Субботкин с трудом подавил смешок. Мне, в отличие от него, было совсем не весело. Я-то была знакома с Дуней, которую газеты прозвали Маугли за то, что сумасшедшие родители растили ее в лесу, и, кажется, начинала понимать, о чем говорит Маков.

– Эльвире предстояло адаптироваться к жизни в воде?

– И я ведь всерьез думал тогда, что это реально осуществить. Я проводил опыты с собственным ребенком! И все из-за ваших родственников с их сумасбродными, якобы научными идеями, которые они вбили в голову школьника! Я был под влиянием, а эти… малолетние дуры, которые добровольно туда лезут! Изменить память, адаптировать поведение… – изобразил он тоненьким голоском.

– Это перекликалось с идеями коалиции? – догадалась я.

– Они называли это исследованием адаптации, но по сути это было воспитанием монстров.

От его слов меня передернуло.

– Жаль, я понял это тогда, когда было уже слишком поздно. Участники коалиции решили наблюдать за устойчивостью поведения в экстремальных условиях, договорились доказать всему миру, как можно переиначить природу человека, на примере собственных детей. Тогда еще даже не рожденных.

Каждый из них получил свой модуль – идею. Кто-то работал с телом, кто-то с разумом, кто-то с волей. Должны были воспитать людей, которые научатся жить в любой среде, не теряя себя. Я был слишком юн тогда, чтобы испугаться по-настоящему, проанализировать, вот и попался на их манипуляции.

А потом, когда погибла Эльвира, они назвали это экспериментальной неудачей. Неудачей! Опытом…

– То есть после распада коалиция продолжала держать связь?

Из его уст вырвался нервный смешок.

– Она никогда не распадалась. А потом, когда я понял, что идея жива уже в умах новых поколений…

– Начали убивать их последовательниц? – подсказал Субботкин.

– Они даже формулировки не меняли, – хмыкнул Маков. – Сверхчеловек, память среды, адаптация. Я не хотел их убивать, я пытался предупредить, но быстро понял, что это бесполезно, они были фанатично преданы тем же идеям, что и коалиция когда-то, собирались получать профильное образование в этой сфере. Вы понимаете, к чему это приведет, учитывая, как далеко шагнула наука за десятки лет, сколько новых возможностей появилось?

– Нет, – честно признался Виктор. – Ничего не понятно, но очень интересно.

– Думаете, я убивал их из ненависти? Нет. Я убивал, потому что видел, куда все движется, как быстро заражается ум, если в него попадает определенная концепция. Им казалось, что они просто интересуются биохимией, биофизикой, тем, как живое приспосабливается. Но эти вопросы не безобидны. С них все и началось тогда, тридцать лет назад.

Он говорил негромко, почти устало, будто читал лекцию по памяти.

– Я видел, как взрослые сходят с ума от собственного любопытства. Они не хотели творить зла. Просто один раз попробовали переступить грань – посмотреть, где кончается человек и начинается среда. А потом уже не могли остановиться, каждый новый шаг оправдывали предыдущим, каждый эксперимент называли необходимостью, и так по замкнутому кругу.

Маков поднял голову, глядя прямо мне в глаза.

– Теперь все повторяется. Разве эти девочки просто мечтали о науке? Нет. Они уже думали, как улучшить живое. Как сделать человека устойчивее и совершеннее. Ты ведь знаешь, чем это кончается, – обратился ко мне Маков как к давней знакомой, словно я когда-то была с ним там, в стенах университета. – Сначала лаборатория, потом ребенок в качестве подопытного.

Он сжал ладони, будто боялся, что дрогнут.

– Девчонок нельзя было переубедить. Потому что это не их мысли, это семя, оставшееся от коалиции. Ты можешь выжечь поле, но если не выдернуть корни – все снова прорастет.

– И ты решил избавиться от корней? – уточнил Виктор.

– Иначе все началось бы заново, идеи живут дольше людей.

Субботкин потер виски, по выражению его лица я видела, что он изо всех сил пытается осмыслить услышанное и наверняка мысленно называет нашего собеседника психом.

– Послушай, Маков, – начал он решительно, но тут же был прерван.

– Я Махов!

Мы одновременно опустили глаза в распечатки.

– Ма-ков Петр Андреевич, – зачитал Субботкин.

– Не называйте меня так! Ненавижу… Терпеть не могу эту букву! – скривился преступник.

– «К»? – догадалась я. – Ассоциируется с коалицией? Именно поэтому ты начал истреблять тех, чьи фамилии начинались с определенной буквы? Хотел таким способом уничтожить ненавистное тебе сообщество?

– Только вы не дали мне этого сделать… Если бы я успел принести в жертву Сашу…

– Анастасию Алексеевну, – поправил Субботкин.

Но Маков, кажется, его не слушал.

– И успел бы высечь последнюю стрелу…

– То повторил бы символ коалиции?

– Да, все четыре направления эксперимента, точнее пути адаптации, они называли их фазами. Я просто вернул стрелы туда, где им самое место: в могиле.

– Таким образом ты пытался навсегда закопать идею коалиции?

– Хватит, – по-звериному прорычал Маков. – Не могу больше слышать это слово!

– Но сообщество по интересам, которое ты создал в сети, чтобы отлавливать жертв, называется «КК». Разве это не отсылка к коалиции?

– Вы ничего не поняли, – разочарованно проговорил он. – Это не просто две буквы «К», одна из них отражена зеркально.

– Перевернутая идея? – догадалась я.

– Именно, – одобрительно посмотрел он на меня.

– А синий цвет ты выбрал для веревки как символ чего?

– Как способ издалека разглядеть, что девушка готова к жертвоприношению, – ответил за него Субботкин.

Маков ничего не сказал, но было ясно, что коллега попал в точку.

– Джинсы на теле Наташи Кудрявцевой ей не принадлежали. Почему ты решил ее переодеть?

– Она была первой, а я был слишком неосторожен.

Мы ждали продолжения, но Петр ненадолго замолчал.

– Потом я научился выбирать, перестраховываться.

«Только в случае с Сашей опять осечка», – пришла в голову злорадная мысль.

– Эта девчонка, вероятно, что-то чувствовала, не подозревала, нет, ею двигал страх. И куда она метила с такой-то боязливостью?

– Можно конкретнее? – попросил Субботкин.

– С изнаночной стороны своих джинс она оставила послание.

Мы переглянулись.

– Написала, что некий Платон Артемьевич скинул ей координаты и попросил накинуть себе на шею удавку.

Значит, Наташа подозревала, что что-то может пойти не так, не до конца доверяла товарищу по переписке, и все равно пошла.

– Как ты это обнаружил? Ты что, с каждой штаны снимал?

– Встав на пень, перед тем как накинуть петлю, она громко выкрикнула, на весь лес: «Учти, если ты обманешь, я позаботилась о том, чтобы люди узнали, кто это сделал, в остальном точно следую инструкциям и стерла все данные с устройств. Если ты не врешь, то я готова!»

– И после убийства ты решил удостовериться в том, что она не блефовала? Наташа ведь могла просто отправить кому-то письмо, оставить записку дома, позвонить в полицию, в конце концов.

– Она была готова умереть за идею! Просто в какой-то момент эмоции взяли верх, и она выбрала указать на меня. Я пытался обыскать ее карманы, но ничего не нашел, потом догадался, что девчонка могла что-то написать на своем теле, снял джинсы и заметил это…

– И ты пошел на такой риск?

Маков неопределенно покачал головой.

– Умная и хитрая!

– Тебе пришлось вернуться в город и купить убитой обновку?

– Пришлось, – кивнул Маков. – Именно поэтому следующих дур я выбирал более осторожно.

– Век живи, век учись, – грустно вздохнул Субботкин.

Я не до конца поняла, к чему относилась его фраза, но сочла за благо не уточнять. Вместо этого задала вопрос, который не давал мне покоя:

– Речь в письме о тебе? – Я имела в виду послание отца бабке Субботкина.

– Да, – легко признался он.

– Почему Платон Артемьевич?

– В школе меня называли Петька Маковка. Маковка… крупица. Среди участников эксперимента я и так был самым младшим, хотелось придать себе солидности, – усмехнулся он. – Представиться иначе.

– И ты обратился к символике греческих имен?

– Вышло неплохо, правда?

– Настолько, что ты решил вспомнить былой псевдоним, когда стал искать девушек, горящих идеями о сверхчеловеке и адаптации?

– Мне он нравится, – с ноткой обиды, словно ребенок, ответил Петька Маковка.

Субботкин потер глаза – было видно, как он утомлен, но старался не показывать виду. Он поднялся и сообщил:

– Принесу нам кофе.

Когда дверь за ним закрылась, я придвинула стул так, чтобы оказаться прямо напротив Макова.

– Я хочу узнать больше о коалиции, – попросила спокойно.

– Зачем?

– Их идеи я повторять не намерена…

– Еще бы! – перебил он. – Ты же ощутила их сполна на собственной шкуре, разве нет?

Я не ответила, а он не торопился продолжить.

– Я ничего о ней не знаю, – призналась я.

– Конечно, подопытные и не должны знать суть эксперимента.

Пришлось молча проглотить это обидное слово.

– Ты, наверное, представляешь себе тайный орден, подполье, секту. Все начиналось гораздо скромнее. Кружок при аграрном университете, несколько преподавателей и студентов. Они собирались по вечерам в лаборатории, обсуждали, почему человек – единственный вид, который не умеет приспосабливаться так, как делают это остальные. Растения приспосабливаются к свету, звери – к холоду, а человек ломается. Они хотели понять, почему.

Он на мгновение замолчал, глядя через мое плечо, будто видел прошлое сквозь стену.

– Они верили, что устойчивость можно воспитать, что биология и психика – одно целое и если изменить реакцию тела, изменится сознание. Это звучало как философия, но этого вскоре стало им мало, все переросло в грандиозный план, который предстояло реализовать на практике. Они называли это адаптивными модулями, у каждого из которых свой подход, своя задача.

Я прекрасно понимала, о чем он говорил. Каждого из тех, кто в итоге оказался в детском доме, подвергали неким испытаниям на прочность ума, чувств или тела, а иногда и того, и другого, и третьего.

– У каждого модуля был свой подход. Кто-то работал с болью, кто-то с лишением, кто-то с информацией. Словом, нужно было проверить, как среда может переписать человека.

Он тихо усмехнулся.

– Воспитание в контролируемых условиях, вот что это собой представляло. Они хотели вырастить поколение, способное выжить в любой среде – воде, лесу, информационном хаосе, социальной изоляции. Пусть не сверхчеловека, но людей, устойчивых к страхам, к сомнениям.

– А потом? – тихо спросила я.

– Потом начались ошибки.

– Вроде трагедии с Эльвирой?

– Когда работаешь с живым, ошибки всегда приходят первыми. Одного ребенка посадили под землю, в подвал для наблюдения, другому полностью ограничили связь с внешним миром, чтобы проверить пределы психики.

«Кто-то жил в лесу, а кто-то и вовсе постоянно менял место жительства», – продолжила я мысленно.

– Кое-какими семьями в итоге заинтересовались органы опеки, тем детям повезло – их изъяли. Кажется, всего двоих. Родители убеждали себя, что жертвы неизбежны, и продолжали верить в идею.

Он поднял глаза.

– Куда определили детей, тех, что забрали от родителей?

– Не в Иванчиково, разумеется. Его тогда не существовало. Нет, село, конечно, было, и усадьба была, а вот детский дом появился тогда, когда участники поняли, что эксперимент может пойти не по плану, им надлежало позаботиться о том, куда денутся дети в случае чего…

Я замерла.

– Тех, кто являлся носителями модуля, нельзя было потерять. Если ребенка невозможно было вернуть в семью или родитель отходил в мир иной буквально или съезжал с катушек, следовало позаботиться об укромном месте для вас. Слишком много лишних глаз, слишком много вопросов. Поэтому придумали новую форму наблюдения – детский дом. Официально – интернат для детей с особыми образовательными потребностями, без уточнения, какими. На деле – продолжение эксперимента, только без лабораторных халатов и родителей.

– Вы хотите сказать, что… за нами продолжали следить?

– Конечно. Только не так открыто, как раньше. Никаких протоколов, никаких отчетов, лишь наблюдение – как поведет себя поколение, выращенное по их принципам.

Я заметила, что мои пальцы задрожали, и убрала руки под стол.

– И кто этим занимался?

Он усмехнулся.

– Те, кто остался жив. Кто-то стал преподавателем, кто-то – чиновником, некоторые – преступниками, а иные и вовсе выбирали особый путь, полностью посвящая себя воспитанию сверхчеловека.

Слушать все это было странно, будто речь шла не обо мне, не об отце, не о моих давних друзьях.

– Все сделали вид, что проект закрыт, но его просто перевели в тихий режим. Вам дали воспитателей, не знавших, кто вы, но наблюдатели были. Всегда.

Вера Кузьминична? Константин? Ланс? Физрук? Лица старых знакомых крутились в памяти, словно калейдоскоп.

– Вы думали, что детдом – случайность. Нет, Таня. Это была последняя фаза. Фаза наблюдения.

Тишина повисла на секунду, густая, как воздух перед грозой.

– А зачем? – спросила я тихо.

– Ради проверки гипотезы. Им нужно было понять, как вырастает человек, который не знает, что был частью эксперимента. Как ведут себя память, чувства, рефлексы.

Он посмотрел прямо на меня, и в голосе впервые дрогнуло что-то человеческое:

– Вы были не просто подопытные, вы представляли собой доказательство теорий, выдвинутых для эксперимента. Подтверждение того, что даже из искусственно созданных условий может вырасти настоящая жизнь. Только не все этого дождались. Кого-то из участников коалиции убили, кто-то покончил с собой, некоторые бесследно исчезли или по-настоящему сошли с ума. А вы остались. Адаптировались, если хочешь.

– И значит, в каком-то смысле эксперимент удался? – невесело усмехнулась я.

В кабинет вернулся Субботкин, поставил передо мной кружку и опустился на стул рядом.

– На чем мы остановились? – деловито произнес он. – Или вы.

Мы с Маковым молчали, думая каждый о своем.

– Из коалиции ведь можно было выйти, – наконец произнесла я. – Как ты.

– Ага, и прийти к вот такому плачевному финалу, – подключился Субботкин. – Три девушки убиты. За что? За идею, черт возьми? За любопытство? Ты сам потерял дочь, неужели не чувствуешь ни капли сострадания к их родным?

Нет, он не чувствовал, он ощущал близость к великой цели, которой мы его в последний момент лишили.

– Если бы сегодня появился четвертый труп, ты бы не остановился, верно? Скольких еще ты планировал убить? Кому ты мстишь, черт возьми? Коалиции, ее участникам? Так найди их, разберись, докажи, что они не правы, на равных, а не взяв под прицел школьниц. Семнадцать-восемнадцать лет… Дети! – негодовал Субботкин.

– Участники коалиции сами себя наказали, – спокойно ответил он. – Выбрав свой путь. Я предпочел другой.

– Что ты имеешь в виду? – зацепилась я за его слова.

– Тех, кто ерепенился, убирали свои, кого-то добила совесть, чей-то разум не справился с давлением собственных идей, кто-то покинул страну, некоторые вели слишком опасную деятельность помимо эксперимента, пользуясь глубокими знаниями и опытом, который имели, это не всем нравилось и не всегда соотносилось с законом. Тюрьма, убийства. Ну а кто-то бесследно исчез.

– Как мой отец…

Маков только улыбнулся.

– Он жив?

– Зная Свиридова, не исключаю такую возможность.

– А моя мать, – решилась я. – Тебе что-то известно о ней?

– Юрий встретил ее после того, как база коалиции в университете была уничтожена и все мы отправились в вольное плавание. Я не знаю, что случилось с твоей матерью, но могу рассказать, как решались подобные вопросы.

– Неугодных убирали? – Субботкин прикрыл глаза.

– Существовало несколько путей произведения на свет потомства и дальнейшего поведения с донором.

– С кем?

– С партнером, если хотите, или с родителем номер два.

Маков откинулся на стуле.

– Один из путей, который, конечно, больше всего подходил участницам женского пола, – выбрать объект, совокупиться и выносить плод.

Мне стало противно от его формулировок.

– Мужчинам было куда сложнее. Нужно было заразить своими идеями партнершу, так, чтобы она не только не мешала ведению эксперимента, но и всячески помогала. Кто-то втягивал второго родителя в опасные игры, чтобы сделать его зависимым и уязвимым. Некоторые прибегали к шантажу.

– А если ничто из этого не действовало?

Петр развел руками и сказал с едва заметной усмешкой:

– Думай сама.

Ни о чем таком мне думать не хотелось, но мысли, словно молоты, стучали по черепной коробке, выбивая из головы все новые и новые вопросы.

Я пыталась быстро проанализировать все, что он сказал, и успеть спросить все самое важное на этой страшной и долгожданной встрече, где кто-то знал больше, чем я могла бы себе представить.

– Тебе известны имена наблюдателей в детском доме?

– Думай сама, – повторил он свои недавние слова.

Я потеряла самообладание в одну секунду, вскочила со стула, нависла над столом, уперевшись в него ладонями, и закричала:

– Говори!

– Татьяна, из тебя должен был получиться человек, способный все точно и тонко анализировать. Неужели ты не в состоянии сделать собственные выводы?

Опустившись на стул, я привела в порядок дыхание.

– Допустим, что то, что ты говоришь об этой вашей коалиции, хоть в какой-то степени правда. Почему моя бабушка не пыталась сделать сверхчеловека из моих родителей? – Очевидно, у Виктора к преступнику тоже были вопросы личного характера.

– На момент образования коалиции у Глафиры Дмитриевны дети были уже слишком взрослыми, да и внук подрос, – развел руками Петр. – Считайте, вам повезло!

– После смерти я не нашел в ее квартире ничего, что намекало бы на существование вашей лаборатории.

– А это? – усмехнулся Маков, кивнув на письмо, до сих пор лежавшее на столе.

– Ничего, кроме него.

– Вы ничего и не найдете. Все должно быть вычищено, убрано, уничтожено. Каждый участник это прекрасно знал: уходя, наведи порядок.

– Именно поэтому вы просили сделать то же самое и своих жертв?

Он мерзко улыбнулся, и я не сдержалась:

– Значит, с некоторыми устоями коалиции вы так и не смогли расстаться. Память, – усмехнулась я. – Все хранится в памяти.

– Что память? – не понял он. – Память не дает тебе освободиться от эмоций, обнажая все то хрупкое, что в тебе есть. Опасная штука, скажу я вам. Почище архивов.

– В переписке с жертвами вы также рассуждали на тему памяти. Это как-то сообщается с идеями коалиции?

– Все в этом мире связано.

– Ты можешь изъясняться точнее?

Я чувствовала, что снова теряю контроль над собой.

Маков чуть улыбнулся. Не цинично, а как человек, которому задали детский вопрос о слишком взрослом.

– То, чего вы все боитесь, – ответил он. – Что память живет дольше человека.

– Память – это просто записи в мозге.

– Нет. Это след. Энергетический, химический, поведенческий. Все, что пережито, оставляет форму. Даже если стереть содержание, форма остается.

Он склонил голову.

– Девочки думали, что память – это их личное, будто можно помнить, что хочешь, и забыть то, что мешает. Но память не принадлежит им, она движется дальше. В других людях, в новых умах.

– Ты хочешь сказать, что память передается?

– Не в прямом смысле. Не как вирус. Скорее – как структура. Как способ реагировать.

Субботкин постукивал ботинком по полу, вероятно, проклиная уже не только биохимию, но и любую науку в целом.

Маков посмотрел на меня внимательно, с каким-то странным интересом:

– Вы, Татьяна, ведь тоже не всегда знаете, откуда приходят ваши решения? Почему вы чувствуете страх не там, где опасность, а там, где тишина? Это и есть память. Чужая. Переданная.

Я почувствовала, как холод ползет вверх по спине. Вспомнились горящие фары автомобиля возле моего дома.

– Ты писал девушкам о носителях памяти, что ты имел в виду?

Спрашивая о жертвах, я обманывала себя. Думала в этот момент я о Лазаре: его памяти, снах, воспоминаниях и моем отце в них.

– Это значит, что мысли уже не принадлежат им. Девчонки повторяли те же слова, что когда-то произносили их предшественники. Они продолжали коалицию, даже не зная, что она когда-то существовала. Я пытался прервать цепь.

– Убивая? – фыркнул Субботкин.

– Стирая, – поправил он тихо. – Разрывая связь.

– С кем?

Он улыбнулся едва заметно.

– С прошлым. С тем, что вы называете памятью, а я – болезнью.

Пауза. Только гул лампы.

Я открыла рот, чтобы задать главный вопрос, но не смогла.

– Все, с меня хватит! – с шумом поднялся с места Виктор и скомандовал мне: – Идем. На сегодня допрос окончен.

– Спасибо, – поблагодарила я убийцу от чистого сердца и покинула помещение вслед за Субботкиным.

Мы прошли в соседний кабинет и уселись за столом вместе с Настей и Кириллом, который сопровождал меня на операции. Во рту так пересохло, что, даже выпив два стакана воды залпом, начать говорить было сложно.

Впрочем, коллеги следили за допросом и все прекрасно слышали.

– Я восхищен, – признался Кирилл. – Он ведь нес откровенную чушь, как вы только продержались столько времени! Больной ублюдок!

– Кажется, он действительно верит, что спасал мир, убивая девчонок, – вздохнула Настя.

Теперь этому положен конец.

– Я не понял, если стрелы – это знак коалиции, – потер щетинистый подбородок Кирилл. – То почему они указывали на регионы, в которых происходило следующее убийство? Или все-таки не существовало никакого тайного сообщества?

Настя спокойно объяснила:

– Это были подсказки.

– Кому?

– Нам. Каждый маньяк мечтает об известности, пусть иногда и не признается в этом даже себе. Как бы страшно это ни звучало, для него это игра. Он указывал, в каком направлении следует смотреть. Оставлял подсказки, опасаясь и надеясь одновременно, что они выведут на след.

– Все-таки он явно не в себе. А как вы ловко придумали бабулю, как ее – Глафира Дмитриевна? И отца-шизофреника. Но главное: он вам поверил.

Я, Настя и Субботкин многозначительно переглянулись, но промолчали.

– Благодаря тому, как тонко вы подыграли его сумасшедшинке, у нас есть признание! Поздравляю, коллеги! Предлагаю это дело отметить!

– Мы собирались возвращаться сегодня, – осторожно ответила Настя.

– Ничего не знаю, – отчаянно замотал головой Кирилл. – Возражения не принимаются!

– Ты, главное, это жене моей повтори, – лихо вставил Субботкин.

И мы рассмеялись.