Глава 4

Репетитор Наташи носил старомодные очки с толстыми линзами, коричневый вязаный жилет поверх клетчатой рубашки и смешные домашние тапки в горох, больше похожие на женские. Возраст на вид определить было очень сложно: облик его навевал мысли о предпенсионном возрасте, но гладкая кожа лица без морщин и русые волосы без намека на седину говорили о том, что, вероятнее всего, мужчина был довольно молод.

Из тесной прихожей мы переместились в комнату, которая, по всей видимости, служила ему кабинетом и рабочим местом.

– Здесь вы и занимались? – уточнила я.

– Да, дважды в неделю: по вторникам и пятницам. В это самое время у нас был бы урок, именно поэтому я оказался свободен.

– Спасибо, что уделили время.

– Позвольте уточнить, – замялся он. – Наташу так и не нашли?

Когда мы договаривались о встрече, я сказала, что хотела бы поговорить о его ученице – Наталье Кудрявцевой, и он без колебаний согласился. Теперь же мне стало очевидно, что Савелий Аркадьевич не был в курсе последних событий.

– Вчера девушку нашли мертвой.

Он прижал ладонь ко рту, будто боясь закричать.

– Какой ужас… – растерянно проговорил мужчина. – Я так надеялся, что…

Продолжать он не стал, так и оставив мысль незаконченной.

– Я встречалась с родными Наташи, по их словам, вы – один из немногих, с кем покойная проводила время.

– Но, – нахмурился он. – Мы просто готовились к поступлению на факультет когнитивных наук и нейробиологии, занимались биохимией и другими точными науками, к которым у Натальи были большие способности, я бы даже назвал это талантом. Мне всегда казалось, что ее ждет будущее ученого, настолько светлой была ее голова. Не могу поверить, что ее больше нет.

– Как вы узнали, что ваша ученица пропала?

– В начале прошлой недели Фаина Егоровна связалась со мной и предупредила, что их дочь пропустит урок. То же самое повторилось и в пятницу. Если в первый раз я не особенно удивился, то во второй насторожился.

– Почему?

– Обычно мы общались напрямую, и если Наталья болела или опаздывала, что случалось крайне редко, она сама писала или звонила мне. С родителями я вообще общался только в самом начале, когда мы только начинали заниматься. Поэтому я решил позвонить Наташе и узнать, в чем дело, не болеет ли она, или, возможно, чем-то обижена.

– У нее могли быть на то причины?

– Мы иногда могли поспорить относительно различных учений или путей решения сложных задач.

– И доходило до обид?

– Никогда.

– И все же вы решили ей позвонить?

– Не вижу в этом ничего зазорного. Мы занимаемся продолжительное время, некое беспокойство с моей стороны вполне извинительно.

– Так, – я сложила руки на груди. – Дозвониться, я полагаю, вам не удалось?

– Нет, – покачал он головой. – Тогда я сам набрал Фаину Егоровну и поинтересовался, что случилось, а также предложил перейти на формат онлайн-занятий, потому что в конце учебного года такой большой пропуск может здорово сказаться на той базе знаний, которую мы успели наработать. Вот так я и узнал, что Наталью не могут найти несколько дней.

– Незадолго до исчезновения она, возможно, рассказывала вам что-то необычное?

– Например? – потер виски Савелий Аркадьевич.

– Может быть, делилась планами, или радостью, что встретила любовь всей свой жизни, или, напротив, на эту самую жизнь жаловалась?

Он покачал головой в молчаливой усмешке.

– Это может показаться странным, но у нас было столько тем для разговоров о предмете, что времени едва хватало, чтобы обсудить научные вопросы, о личном мы и вовсе никогда не заговаривали.

Звучало довольно сомнительно, что люди, пусть и фанатично увлекающиеся наукой, лишены хоть чего-то человеческого.

– Наташа была очень привлекательной девушкой, – осторожно начала я, предварительно отметив, что кольца на пальце хозяина кабинета не было.

– Красота в глазах смотрящего.

– Вы со мной не согласны?

– Пожалуй, – пожал он плечами. – Только, на мой взгляд, внешнее – вторично.

Я бросила взгляд на его тапки, носы которых выглядывали из-под письменного стола, и отметила, что для этого мужчины наружность вряд ли вообще может играть какую-то роль.

– Вы были в нее влюблены? – не унималась я.

Он едва ли не подпрыгнул на стуле.

– Да как вы смеете? – Лицо мужчины исказилось.

– Повторю, по словам родителей Кудрявцевой, помимо вас она едва ли с кем-то общалась.

– У нее была большая цель, к которой она фанатично шла, полагаю, именно поэтому она не тратила времени впустую. Но с ней мы не обсуждали ничего, кроме науки, оттого для меня является новостью, что Наталья сильно ограничивала круг своего общения.

– И знаки внимания с ее стороны вы не замечали?

– Их не было, – заявил он безапелляционно.

Дверь в кабинет открылась, я обернулась и увидела женщину с тугим пучком седых волос на голове.

– Прошу прощения, – растерялась она. – Услышала голоса, хотела с Наташей поздороваться, думала, что вернулась.

– Она не вернется, – огорошила я. – Вы, должно быть, мать Савелия Аркадьевича?

– Антонина Алексеевна, – представил мне родительницу хозяин кабинета.

Женщина хмурилась, вероятно, пытаясь понять, что значили мои слова.

– Я расследую смерть Натальи Кудрявцевой, – объяснила я.

Глаза матери репетитора расширились, и она схватилась за сердце.

– Вам лучше уйти, – метнул в меня укоризненный взгляд мужчина.

Я поднялась со стула и молча проследовала к выходу. Из прихожей я слышала причитания, доносившиеся из кабинета, и корила себя за то, что не настояла на разговоре с Антониной Алексеевной. Возможно, она могла бы рассказать мне что-то о взаимоотношениях своего сына с талантливой ученицей.

Когда я снимала с крючка плащ, она вдруг возникла рядом:

– Как это произошло?

– Пытаемся выяснить, – пожала я плечами. – Именно поэтому я здесь.

– Но при чем тут мой сын?

– Кроме него у покойной не было друзей.

– Но ведь они просто занимались наукой.

Я снисходительно улыбнулась.

– Однако вы поспешили в кабинет, когда услышали голоса!

– Когда Савелий рассказал мне, что Наташа пропала, я места себе не находила. Такая хорошая девочка, светлая голова! А какая воспитанная, нынче таких мало. Вот и обрадовалась, что она нашлась, а тут вон оно как…

– Вы еще здесь? – Хозяин появился из-за спины матери.

– Всего доброго, – натянуто улыбнулась я и покинула их квартиру.

Возвращаться в контору смысла не было, и я отправилась прямиком к Косте. Вот уже несколько лет у нас существовала традиция: по вторникам мы неизменно встречались и обменивались новостями.

На сегодняшний вечер у нас был запланирован ужин в ресторане, располагавшемся в старой части города.

– Марина не присоединится? – поинтересовалась я, усаживаясь за столик, накрытый для двоих.

Обычно его жена присутствовала на наших встречах, если мы ужинали у них дома, гораздо реже составляла компанию, когда мы решали собраться где-то в городе.

– Не сегодня, – развел руками Костя.

Мы сделали заказ, и неожиданно для себя я вдруг решилась озвучить то, что висело на языке все эти годы, но никогда не находило выхода.

– Ты ведь больше не бываешь в детском доме? В нашем, я имею в виду.

Ему посчастливилось расти в полной семье, а в нашем приюте он бывал в качестве спонсора, именно так мы и познакомились, а вскоре он стал мне кем-то вроде наставника или старшего товарища. Своих детей у них с Мариной не было, а я, должно быть, худо-бедно заполняла эту брешь, заставляя чувствовать ответственность за судьбу другого человека.

– Нет, – коротко ответил Константин и сделал глоток минеральной воды.

– А кто-то, – я замешкалась. – Кто-то из других спонсоров продолжает туда наведываться?

– Никто из тех, с кем я держу связь.

– Ясно, – буркнула я и принялась увлеченно поглощать салат.

– Скучаешь? – аккуратно поинтересовался он.

Немного подумав над ответом, я произнесла:

– Чуть-чуть.

– Можем наведаться туда, – легко предложил Костя.

– Правда?

– Конечно, увидишься с воспитателями, педагогами, пообщаешься с воспитанниками.

– Было бы неплохо, – поразмыслив, согласилась я. – Ты когда можешь?

– Надо будет свериться с ежедневником, – виновато улыбнулся он.

По его тону я догадалась, что вряд ли в ближайшее время на Константина с его вечной занятостью можно рассчитывать. Мне вдруг вспомнилась Вера Кузьминична в своих огромных очках, она работала психологом и приезжала из города, чтобы заниматься с нами. Уже тогда ей было, как мне казалось, больше семидесяти. Интересно, жива ли она?

– Ностальгия? – снисходительно полюбопытствовал Константин Павлович, вероятно, тонко считав это по моему выражению лица.

Я молча кивнула, хотя себя обмануть было сложно: помимо тоски по месту, где я провела многие годы, я испытывала любопытство. В свете некоторых фактов относительно моего прошлого, которые открылись мне буквально несколько месяцев назад, детский дом казался тем местом, которое может пролить свет на ряд вопросов. Не само место, разумеется, а люди, работающие там.

Усиленно стараясь гнать от себя мысли о прошлом и своем отце, которые то и дело возвращались, я могла с уверенностью констатировать: получалось из рук вон плохо. Надеяться на то, что родитель жив и когда-нибудь появится в моей жизни, я перестала давно: и потому что выросла, и потому что не была склонна себя мучать напрасными надеждами.

Но вот случайная информация, которая каким-то чудом попала ко мне в руки, а потом нашла подтверждение благодаря Виктору Сергеевичу Субботкину, следователю из соседнего областного центра, последнее время никак не давала мне покоя, как бы я ни пыталась не думать и не вспоминать об отце.

Еще больше меня волновало то, что накануне Нового года поведал мне Лазарь. Я долго не решалась спросить его о записи на стене, состоящей из шифра, который перед исчезновением сообщил мне отец, а также имени моего родителя – Юрий. На то было несколько причин.

Во-первых, Лазарь ни черта не помнил о своем прошлом: после того как в перестрелке он получил пулю в голову, все предшествующие события стерлись из его памяти.

Во-вторых, я не была уверена в его личности: башку ему перекроили настолько, что на внешности это сказалось довольно значительно. Нет, он не превратился в Квазимодо, да и шрамы лишь украшают мужчину, просто пластические операции не могут не изменить наружность, а при должном старании – подогнать ее под желаемую. В той перестрелке погиб киллер Ким Барзин, обладавший в своем деле непревзойденным талантом, и для такого человека начать новую жизнь, взяв чужое имя, – прекрасная возможность использовать ситуацию в свою пользу. Ну а потеря памяти – идеальное прикрытие, чтобы ненароком себя не выдать, если это, конечно, не реальный диагноз.

Более того, Лазарь работал на ФСБ, и, если предположить, что сотрудник в перестрелке погиб, а киллер потерял память, – грех не использовать такого человека в своих целях, снабдив новой внешностью и именем. В отличие от воспоминаний, навыки вполне могут сохраниться или восстановиться при должном старании.

Ну и, в-третьих, я долго тянула с прямым вопросом, потому что, по словам самого Лазаря, все его записи на стене были лишь фрагментами снов, которые он фиксировал, чтобы когда-то восстановить полную картину своей прошлой жизни, предшествующей тому роковому ранению. Надо заметить, что за все то время, что мы были знакомы, он либо не особо продвинулся, либо попросту не считал нужным со мной делиться успехами.

Впрочем, кто я для него? Наши отношения были если не странными, то не вполне обычными. Мы были любовниками, при этом виделись нечасто, никаких обещаний друг другу не давали. У Лазаря, в его городе, вполне могло быть несколько таких, как я. Эта мысль вызывала во мне нестерпимую боль, что только подтверждало то, в чем я боялась признаться даже себе: у меня есть чувства к этому человеку – опасному, необычному и такому притягательному.

Именно поэтому я не стремилась к частым встречам: было страшно испытать боль и горечь разочарования. Но мысли терзали меня слишком сильно.

И тогда, когда я однажды все-таки спросила его о той записи, я понимала, чем рискую: тема может Лазарю ой как не понравиться, и тогда ему не составит труда просто вычеркнуть меня из своей жизни.

К моему удивлению, он ответил на мой вопрос, рассказал о фрагменте сна, который успел запомнить. В нем он видел некоего Юрия в окружении еще двоих мужчин. Тот, кто предположительно был моим отцом, держал в руках записку с тем самым шифром: «14091520 Тайна». Именно так называл меня отец, без цифр, разумеется, и именно этот код он велел мне выучить наизусть, прежде чем навсегда исчез.

Это было все, что Лазарь сумел запомнить или пожелал мне рассказать. К моему облегчению, общение мы не прервали, правда, больше к этой теме ни он, ни я ни разу не возвращались.

– Таня, ты здесь? – раздался откуда-то голос Кости.

Я вздрогнула и уронила вилку в тарелку, звон заставил быстро вернуться в реальность.

– Ты в порядке?

– Да, просто работы много, – легко соврала я.

Это, разумеется, было правдой, трудилась я последние дни усердно, просто совсем не этот факт заставил меня уйти в себя, сидя с Костей за столом.

– Дай угадаю: опять исполняешь обязанности следователя, пока твой Селиванов кофе с коньяком пьет?

– Нет.

– Без кофе? – усмехнулся Костя.

– Он болеет, – виновато улыбнулась я.

Работу пропускает он, а стыдно мне.

– Что там у вас?

Я поведала ему о Наташе Кудрявцевой и своих сомнениях относительно ее гибели.

– Ничего необычного, – пожал плечами Константин Павлович.

Уже много лет он трудился адвокатом, а до того был опером, так что опыт в подобных делах у него имелся, и немалый.

– Вот и начальство так говорит.

– Что в обстоятельствах ее смерти кажется тебе самым подозрительным?

– Чистота ее одежды и та стрела на дереве, пожалуй.

– Ну, ее девушка вполне могла вырезать сама.

– При ней не было ничего режущего.

– Закопала где-то, и не факт, что рядом с местом трагедии.

– Зачем?

– Вариантов множество, – оживился Костя. – Возможно, нож она раздобыла у кого-то из знакомых или родственников и, чтобы подозрения не пали на невиновного, решила таким образом хозяина обезопасить. Кроме того, девушка могла страдать какой-нибудь формой мании.

Я сразу вспомнила идеальный порядок в ее комнате и нахмурилась.

– Угадал? – поинтересовался Константин.

– Мне показалось, у нее была зацикленность на чистоте.

– Ну вот, и место, где покойная решила отойти в мир иной, должно было по ее представлениям быть идеальным.

Чистые джинсы на Кудрявцевой будто бы тоже подтверждали версию моего товарища. Но куда она дела грязные, неужели закопала вместе с ножом?

Мне еще больше захотелось в лес, к той березе, на которой нашли Наташу. Я с грустью посмотрела в окно: кромешная темнота.

– Ты как будто разочарована, – заметил он.

Я поджала губы.

– Признайся, хотелось поучаствовать в еще одном запутанном расследовании?

Усмехнувшись, я ответила:

– Что-то не дает покоя, только и всего.

А будоражила меня стрела. Допустим, она сама зачем-то вырезала ее на том дереве, но зачем? Вряд ли это как-то соотносилось с ее тягой к чистоте и порядку, скорее напротив.

– Допустим, стрела – ее рук дело. Что она хотела этим сказать?

– Вы осматривали ту область, куда она указывала, на предмет записок или других вещей?

– Наконечник смотрит вверх, и, кажется, на дерево никто не забирался.

– Похоже, скоро ты это исправишь, – рассмеялся Костя.