Глава 23

– Может, глоточек для спокойствия нервов, ваше сиятельство? – дружески предложил мне швейцар. В нашем спектакле он играл дворника, поэтому был в холщовом фартуке с большим карманом и медной бляхой на груди. Из этого-то кармана швейцар и вытащил плоскую фляжку и протянул ее мне. Сегодня был день премьеры. До начала спектакля оставалось десять минут. А пока мы стояли за кулисами и слушали, как публика с шумом заполняет зрительный зал. Хлопанье дверей, шаги и голоса зрителей напоминали приближающийся шторм. По счастью, я слишком устал, чтобы волноваться, и думал только о том, что ни за что в жизни не соглашусь быть артистом. Господин Марио Кастеллано совсем загонял нас. Перед премьерой он как будто сорвался с цепи. Бесконечно прогонял одни и те же сцены, заставляя нас повторять слова и движения. – Не верю! – кричал он, подпрыгивая в режиссерском кресле. – Не верю! Донна ступида, все сначала! Сцены из пьесы преследовали нас даже в ночных кошмарах. А режиссер все был недоволен. Стоя за кулисой, я слышал, как хлопают сиденья кресел в зрительном зале. Я не смог удержаться, потянул на себя краешек тяжелого полотна и осторожно выглянул. Зрительный зал старого театра был полон. Даже в проходах стояли люди. Мне показалось, что все они смотрят на сцену. У меня загружилась голова, а к горлу подкатил жесткий комок. Швейцар схватил меня за рукав и потянул назад. – Лучше не смотрите в зал, ваше сиятельство, – посоветовал он. – Только волноваться будете. Может, все-таки хлебнете? Он снова протянул мне фляжку. Но я отрицательно покачал головой. – Где, чертова луна? – раздался позади нас перепуганный вопль режиссера. – Она уже должна висеть над сценой. Болваны, немедленно опускайте луну! Я вздрогнул от неожиданности. Мимо нас, громко топая сапогами, пробежал рабочий сцены. Глаза его были вытаращены, на лбу блестели капли пота. – Луну заело, – на бегу сообщил он нам, и скрылся в лабиринте закулисья. К нам подошли Екатерина Муромцева и Лиза. Они гримировались вместе. Лиза была бледной от волнения, а Муромцева держала ее за руку. Глядя на свою девушку, я подумал, что ей сейчас сложнее, чем мне. Ведь это она сочинила пьесу. Она придумала каждую сцену и написала каждое слово диалога. А что, если пьеса не понравится зрителям? Я обнял Лизу за плечи, и она встревоженно посмотрела на меня. – Я волнуюсь, Саша. – Это к лучшему, – успокоил наш швейцар. – Перед премьерой и нужно волноваться. Тогда все пройдет как надо. – Все будет хорошо, – улыбнулась Муромцева. Но глаза ее оставались серьезными. А публика в зале рокотала, как грозное предштормовое море. Мне показалось, что даже люстры качаются от этого рокота, и по складкам кулис прыгают пятна света и тени. А затем раздался хриплый тревожный звон. – Второй звонок, – многозначительно сказал швейцар. – Через пять минут начнём. – Вы хотите свести меня в могилу? – снова долетел до нас крик Кастеллано. – Если через минуту проклятая луна не будет на месте, клянусь всеми святыми, я возьму шпагу и нарублю из вас фарш для болонских колбасок. Смажьте тросы и тяните сильнее, олухи! – Хорошая примета, – весело рассмеялся Спиридон Ковшин, подходя к нам. – Если за пять минут до спектакля что-то идет не так, значит, сам спектакль пройдет гладко. Волнуетесь, Александр Васильевич? – Немного, – признал я. – Это хорошо, – кивком подтвердил Ковшин слова швейцара. – Только не вздумайте никому желать удачной премьеры. Хуже ничего не придумаешь. У нас говорят “ни пуха, ни пера”. А отвечать нужно: – К черту! – А кто такой черт? – заинтересовался я. – Не знаю, – пожал плечами Ковшин. – Какое-то древнее существо. Дайте руку, Александр Васильевич. Я с удивлением протянул ему ладонь и почувствовал укол. – Что вы делаете? – спросил я, отдергивая руку. Ковшин с улыбкой показал мне спрятанную в его кулаке канцелярскую кнопку. – Уколол вас. Это поможет вам не волноваться. – Тоже примета? – с сомнением спросил я. Но Спиридон уверенно кивнул. – Примета, и очень важная. – А можно и меня уколоть? – попросила Лиза. Ее голос жалобно дрогнул. – Конечно, – успокоила ее Муромцева и достала из воротника своего платья булавку. – Ай! – вскрикнула Лиза, и на ее указательном пальце выступила капелька крови. Тут над сценой что-то тяжело заскрипело. На головы нам посыпалась известковая пыль. Я поднял взгляд, и увидел, что непокорная луна наконец-то повисла на своем месте. Она тихонько покачивалась. Раздался третий звонок. Грозным хриплым звоном он сообщил нам о том, что спектакль начинается. – Ни пуха, ни пера, Александр Васильевич, – сказал мне Ковшин. – К черту! – машинально ответил я. *** А затем началось действие. От волнения у меня звенело в ушах, а перед глазами клубился цветной туман. Он был очень похож на туман, который заполняет пространство между магическими мирами. Эта мысль молнией промелькнула у меня в голове и принесла минутное облегчение. Я решил, что магия сама с любопытством наблюдает за нашей пьесой. А значит, все будет хорошо. Только теперь я понял, почему Марио Кастеллано так упорно заставлял нас репетировать снова и снова. Теперь я радовался его настойчивости. Если бы не она, я точно забыл бы, что мне нужно делать и говорить. Конечно, в театре полагался суфлёр. Он сидел на своём месте, под полукруглым колпаком, незаметным из зрительного зала, и свистящим шёпотом подсказывал слова. Но, честно говоря, я его почти не слышал. Только лёгкая боль в уколотой ладони помогала мне сосредоточиться. Я помню, как блестели от волнения глаза Лизы, а я взглядом пытался ее подбодрить. При этом я отчаянно старался не глядеть в зрительный зал. Мне казалось, что все заученные слова и движения вылетят у меня из головы, если я увижу зрителей. А пьеса стремительно летела к финалу. Во время нашего диалога с графом Мясоедовым в гостиной его особняка я вдруг обнаружил, что начинаю верить в происходящее. Я забыл о том, что играю в пьесе. Забыл о том, что вокруг меня декорации, и за мной наблюдают зрители. Я почувствовал, что по-настоящему ненавижу этого самодовольного аристократа, который отнимал жизни у других людей, чтобы купить себе бессмертие. Мои кулаки сами собой сжались. Артист, изображавший Мясоедова, невольно шагнул назад и едва заметно кивнул мне с одобрением. Сразу после этой сцены в спектакле был антракт – он пролетел мгновенно. Я только успел сделать несколько глотков холодной воды и немного прийти в себя. А затем театральный звонок снова позвал нас на сцену. И вот начался финал. Люстры в зрительном зале погасли, и он утонул в темноте. На фоне угольно-черного задника бледным призрачным светом, горела луна. Мы с графом Мясоедовым в последний раз встретились на Шепчущем мосту. Мы стояли с ним лицом к лицу, и я кожей чувствовал на себе взгляды зрителей. Но сейчас они не тревожили меня, а помогали, успокаивали. Я чувствовал, что мы с ними заодно. Понимал, что эти люди – мои союзники. И когда граф Мясоедов рассыпался серебристым пеплом, зал выдохнул вместе со мной, радостно и удивлённо, как один человек. Опустился занавес, и в зале вспыхнул яркий свет. Ещё не придя в себя после спектакля, мы нервно переглядывались. За толстым полотном занавеса стояла оглушительная тишина. Она тянулась бесконечно. Господин Марио Кастеллано побледнел в предчувствии провала. Спиридон Ковшин успокаивающе кивнул мне, но я видел, что он сам изрядно нервничает. И вдруг зрительный зал взорвался аплодисментами и оглушительными криками. – Браво! – кричали зрители. – Брависсимо! – Бис! – Бис! Они неистово хлопали в ладоши, и мне снова почудилось, что в двух шагах от меня бушует грозное море. Занавес снова раздвинулся. Яркий свет театральных софитов ударил мне в глаза, и я привычно прищурился. Какая-то девушка выбежала на сцену и протянула мне букет. Я неловко поцеловал ее в щеку. А зал все бушевал и бушевал. Под этот рев швейцар снова пробрался ко мне. – С премьерой вас, ваше сиятельство! – крикнул он. – Ну, теперь-то глотните, теперь уж можно. – Потом, потом! – отогнал его Кастеллано. Курчавые волосы режиссера окончательно растрепались, а на лице горел счастливый румянец. – Это успех, Александр Васильевич, настоящий успех! Сразу после премьеры будет банкет, я вас приглашаю. Все оплачивает театр. Нет, к черту театр, я сам все оплачу. Мадонна миа, как я счастлив! Но пообещайте, что следующую пьесу вы отдадите только в наш театр и никому больше. – Поговорите об этом с Елизаветой Фёдоровной, – пытаясь прийти в себя, ответил я. Ковшин и Муромцева тоже подбежали, чтобы поздравить нас. Дружески обнимаясь с ними, я вдруг подумал, что артисты по-своему очень счастливые люди. Возможно, самые счастливые в этом мире. У них трудная жизнь. Им часто приходится испытывать горечь провала. Но и счастье, и успех знакомы им как никому другому. Кастеллано продолжал что-то говорить насчет следующей пьесы, но я отмахнулся от него и пробрался к Лизе. Ее обступили кавалеры с букетами, они наперебой сыпали комплименты. А Лиза выглядела растерянной и счастливой. Хорошо, что мне пришла в голову эта идея со спектаклем, подумал я. И Лиза как будто услышала мою мысль. Она повернулась ко мне и одними губами сказала: – Спасибо. *** А на следующий день началась новая суматоха. Мы готовились к свадьбе. Сам бы, честно говоря, предпочел скромную церемонию. Но я видел, как волнуется Лиза, и понимал, что для нее важно, чтобы все было по-настоящему. Да и Его Величество при очередной встрече твердо заявил мне, что хочет погулять на моей свадьбе, а разочаровать императора я не мог. То есть мог, конечно, но не хотел. По счастью, почти все хлопоты взял на себя Игорь Владимирович. Но и мне иногда приходилось бывать в трех местах одновременно. Так что я целыми днями метался туда-сюда через магическое пространство и совсем забыл, какое это удовольствие – неторопливо путешествовать на извозчике. Даже мой отец наконец-то отбросил все обиды и принялся помогать Игорю Владимировичу. И вроде бы человек хотел только хорошего, но по своей привычке чуть не испортил все дело. Не могу понять, как это у него получается? Мы с отцом столкнулись в особняке деда, и я попросил у него список приглашенных гостей. Отец с большой неохотой отдал мне бумагу. Я пробежал ее глазами и обнаружил, что среди пышного цветника милостей, светлостей, сиятельств и высочеств нет ни одного из тех, кого я считал своими друзьями. – А где преподаватели из Академии? – удивленно спросил я. – Где Иван Горчаков и Леонид Францевич? Почему я не вижу в списке Петра Брусницына и обитателей Сосновского леса? Разумеется, отец тут же взорвался. – Ты граф Воронцов, – заявил он. – Твоя свадьба – это важное событие, на нее нельзя приглашать кого попало. Ты что, хочешь посадить императора за один стол с каким-то лешим? Ноздри отца раздувались, он сверлил меня взглядом. Я покосился на Игоря Владимировича, но дед молчал, глядя в сторону. Тогда я аккуратно положил список на стол и прижал его ладонью. – Спасибо вам за помощь, Василий Игоревич. Дальше приглашать гостей я буду сам. Этот список я оставлю себе и дополню его по своему усмотрению. – Ты соображаешь, что творишь? – выкрикнул отец. Но я молчал, твердо глядя на него. Тогда он в последний раз обиженно фыркнул, повернулся и выбежал из гостиной. – Он хотел как лучше, Саша, – негромко заметил дед. – Я пытался его отговорить. – Да я знаю, – усмехнулся я. – Вот только получилось у него, как всегда. Надеюсь, он не настолько обиделся, чтобы не явиться на свадьбу. – Анна Владимировна ни за что не позволит ему выкинуть такой фортель, – твердо ответил дед. – Не беспокойся. *** Свадьбу мы отпраздновали в доме Игоря Владимировича. Мой особняк просто не вместил бы такое количество народа, а в доме деда был огромный бальный зал. В детстве я катался по нему на велосипеде. Сейчас в этом зале с тройными рядами стояли столы, накрытые тяжелыми скатертями. А за столами довольно шумели гости. Под высоким потолком парила чарующая хрустальная музыка. Нас поздравляли, и у Лизы горели глаза от восторга. Народу вокруг было столько, что у нас кружились головы. Похоже, вся Столица собралась, чтобы отпраздновать нашу свадьбу. Я мельком заметил репортера Черницына – значит, завтра о нас напишут и газеты. Но это было не важно. Важно, что все наши друзья сидели за длинными столами. Миша Кожемяко и Сева Пожарский были со своими девушками. Кузьма Петрович спорил о чем-то с Владимиром Гораздовым – наверное, придумывали новый артефакт. Библиус нарядился в праздничную тогу с широкой золотой каймой. Сноходец Савелий Куликов застенчиво оглядывался. Графы Сосновский и Брусницын, Яга, Леший, старый призрак из Сосновского леса и даже кладовики – все были на нашей свадьбе. Хм, кладовики! – А где твои сыновья? – удивленно спросил я Ведана. – Почему ты один? И в самом деле, из кладовиков в зале был только он, а Рипей, Тиша и Дивень куда-то запропастились. – Да кто же их знает? – недовольно ответил ведун. – Собирались вместе. А в последний момент они возьми да исчезни куда-то. У нас, говорят, сюрприз. А потом раз – и нету их. Он недовольно пригладил свою седую бороду. – Устал ты от них? – с сочувственной улыбкой спросил я. – И не говори, Тайновидец, – отмахнулся Ведан. Сюрприз кладовики преподнесли чуть позже. Придворные повара под руководством взволнованного господина Иевлева вкатили в зал огромный трехъярусный торт. Это было настоящее произведение кондитерского искусства. Даже я залюбовался. И поэтому первым заметил, что верхняя часть торта дрогнула и приподнялась. Гости удивленно зашумели. А великолепный торт вдруг развалился под горестные стоны господина Иевлина, и из него вылезли перепачканные кремом довольные кладовики. – Как тебе сюрприз, Тайновидец? – весело выкрикнул Репей. Дивень смущенно покраснел, довольный всеобщим вниманием. И только Тиша выглядел спокойным, хотя я видел, что ему тоже очень нравятся происходящие. – Мой торт! – бледнея, пробормотал бывший императорский повар. Мне показалось, что сейчас он упадет в обморок от ужаса. – Торт очень вкусный, – успокоил его Репей. – Не расстраивайся. И тут же повернулся ко мне. – Тайновидец, у нас к тебе важный разговор. – И вы решили затеять его именно сейчас? – расхохотался я. – А когда еще? – искренне удивился Репей. – Тебя же невозможно поймать. Мы с Лешим вторую неделю за тобой гоняемся. Только догоним, а ты раз – и опять исчез. – И что же за важный разговор? – поинтересовался я. – Мы больше не хотим преподавать в магической академии, – твердо ответил Репей. – Почему? – удивился я. – Нам скучно, – объяснил кладовик. – Чахлик запрещает нам безобразничать. Все время нудит, что мы преподаватели и должны вести себя солидно. А мы не хотим. Мы кладовики, у нас такой характер. – Солидно, говоришь? – улыбнулся я. – Думаю, в вашем случае Валериан Андреевич немного перегнул палку. Совсем чуть-чуть. Я пригласил вас преподавать в академии не для того, чтобы вы учили студентов солидности, а для того, чтобы вы сделали из них настоящих магических существ. Поэтому можете безобразничать на здоровье. Тем временем Леонид Францевич Щедрин все-таки умудрился раздобыть для себя кусок торта. Впрочем, я никогда не сомневался в его способностях. И сейчас, нацеливаясь серебряной ложечкой на кремовую розу, он спросил меня: – Все забываю поинтересоваться, Александр Васильевич, удалось ли вам попробовать еду из немагического мира? – Удалось, – улыбнулся я. – Правда, это была обычная уличная еда. До трактиров я так и не добрался. Но можете мне поверить, это было очень вкусно. – Вот как? – слегка расстроился Щедрин. – Хотел бы я ее попробовать. Жаль, что вы окончательно закрыли Теневой портал. – Уверен, что Никита Михайлович с вами не согласится, – усмехнулся я. На самом-то деле у меня по-прежнему оставалась возможность попасть в немагический мир. Вот только говорить об этом Леониду Францевичу я не стал. Предчувствие подсказывало мне, что не стоит проникать в другой мир только ради того, чтобы полакомиться тамошней едой. А праздник продолжался. Его Величество поднялся с бокалом в руке и пожелал нам с Лизой счастья. Не сомневаюсь, что придворные по такому случаю написали для него специальную речь. Но император предпочел говорить от себя, и получилось очень хорошо. – Александр Васильевич и Елизавета Федоровна, я пью за ваше здоровье, – закончил он, поднимая бокал. – Горько, горько! – подхватили гости. И я повернулся к Лизе. Ее серые глаза были совсем близко, и в них ярко светились такие знакомые золотистые искорки.