Глава 13

— Я тут разговаривала с Артёмом, — сказала я однажды вечером, когда Тимур зашёл проведать Матвея и остался ужинать с нами. — Попросила его разузнать через свои связи, что на самом деле происходило с твоим бизнесом два года назад. Хотела понять весь масштаб ситуации.

Тимур поднял на меня удивлённый взгляд.

— И что он выяснил?

— Что у тебя, помимо того, что ты мне уже рассказал, были и другие варианты выхода из ситуации, — сказала я. — Реструктуризация долга, привлечение других инвесторов, судебные иски. Тайный развод и фальшивая помолвка — не единственный путь, который у тебя был. Просто самый радикальный.

Тимур молчал, глядя в свою тарелку.

— Ты права, — сказал он наконец. — Я мог выбрать другой путь. Но я был так одержим идеей раз и навсегда покончить с властью отца надо мной, что не подумал в достаточной мере о цене, которую придётся заплатить тебе.

— Знаешь, что мне сейчас сложнее всего простить? — сказала я тихо. — Не сам развод. А ту боль, которую ты мне причинил своим молчанием. Два года я думала, что была недостаточно хороша для тебя. Что твоя семья была права насчёт меня с самого начала.

— Ты была и остаёшься лучшим, что случилось в моей жизни, — сказал он твёрдо. — Мне жаль, что тебе пришлось нести эту боль в одиночестве.

Мы немного помолчали, и тут мне в голову пришла мысль, которую я вынашивала уже несколько дней.

— Тимур, — сказала я, — я думаю, нам нужно съездить к твоему отцу.

Он удивлённо посмотрел на меня.

— Зачем? После всего, что он сделал?

— Потому что мне нужно закрыть эту главу окончательно, — сказала я. — Своими собственными словами, обращёнными к человеку, который так методично разрушал нашу жизнь ультиматумом бизнесу. И, если честно, у меня есть пара вопросов, на которые я хочу услышать ответ лично.

* * *

Тюрьма, где отбывал срок Аркадий Петрович, находилась в нескольких часах езды от Москвы — серое, безликое здание, разительно контрастирующее с роскошью особняка в элитном посёлке.

Всю дорогу туда мы почти не разговаривали — Тимур крепко держал руль, глядя прямо перед собой, а я смотрела в окно на мелькающие подмосковные пейзажи, пытаясь представить, что чувствую в преддверии этой встречи.

Странно, но страха не было — только холодная, почти клиническая решимость довести дело до конца.

Комната для свиданий оказалась маленькой, с обшарпанными зелёными стенами и единственным зарешеченным окном под потолком. Мы ждали минут двадцать, прежде чем конвоир привёл Аркадия Петровича — постаревшего, осунувшегося, в мешковатой тюремной робе, но взгляд его сохранял ту же холодную надменность, которую я помнила по особняку в элитном посёлке.

Увидев меня рядом с сыном, он усмехнулся — медленно, почти удовлетворённо.

— Нашёл всё-таки? — сказал он вместо приветствия.

Тимур замер.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он тихо, и в его голосе появилась сталь.

— А ты думал, твои дорогие детективы два года бегали по стране просто так, ничего не находя? — Аркадий усмехнулся ещё шире. — У меня и здесь остались связи, сын. Достаточно, чтобы каждый раз, когда твои люди подбирались слишком близко, кто-то вовремя подкидывал им ложный след или тормозил запрос в нужной инстанции. Я не собирался позволить тебе так легко получить обратно то единственное, что у тебя действительно отняли из-за меня.

— Ты специально мешал мне найти собственного сына, — сказал Тимур, и его голос дрожал от ярости. — Два года, отец. Два года, которые я никогда не смогу вернуть.

— Значит, у меня есть внук, — сказал Аркадий Петрович, и в его голосе на мгновение мелькнуло что-то похожее на неподдельный интерес, быстро сменившееся прежним презрением.

— Хватит, — сказала я, впервые за весь разговор подавая голос. — Аркадий Петрович, вы потратили годы, пытаясь доказать, что я недостойна вашей семьи. А сами всё это время лгали, воровали и мешали собственному сыну найти жену и ребёнка. Так что позвольте сказать вам прямо: мне не нужно ваше одобрение. Никогда не было нужно.

— Ты никогда не увидишь внука, — перебил Тимур ледяным тоном. — Ни в этой камере, ни после того, как выйдешь отсюда — если вообще выйдешь. Я лично прослежу, чтобы твой срок был максимально долгим.

Мы ушли, оставив Аркадия Петровича одного, и я почувствовала, как впервые за долгое время внутри меня что-то отпускает — тяжёлый груз недосказанности, который я носила два долгих года.

* * *

Возвращение из тюрьмы прошло в почти полном молчании. За окном машины мелькали унылые пейзажи, и я думала о том, что где-то там, в этом сером здании, остался человек, разрушивший два года моей жизни, а сама я чувствовала не столько триумф, сколько усталость. Ту самую усталость, что приходит после того, как долго несёшь тяжёлый груз, а потом наконец его отпускаешь.

— О чём ты думаешь? — спросил Тимур, взглянув на меня.

— О том, что мне казалось, будто эта встреча принесёт облегчение, — сказала я честно. — Но чувствую только пустоту. Странную, но, кажется, освобождающую пустоту.

— Знаешь, — сказал он, — мне тоже так казалось до вчерашнего дня. Что если я скажу ему всё, что накопилось, станет легче. А на самом деле легче стало не от того, что я ему сказал, а от того, что рядом со мной была ты.

Я не ответила, хотя что-то внутри меня дрогнуло от этих слов.

— Спасибо, что поехала со мной, — сказал Тимур, когда мы подъехали к дому.

— Мне это было нужно так же, как и тебе, — призналась я. — Услышать это от него лично.

Тимур помолчал немного, а потом посмотрел на меня с той особой серьёзностью, которая всегда предшествовала важным разговорам между нами.

— Вероника, я знаю, что не могу вернуть два потерянных года. Но я прошу тебя дать мне шанс. Не ради нашей общей истории, а ради того, кем я готов стать для тебя и для Матвея сейчас.

— Я не знаю, готова ли я снова довериться тебе полностью, — сказала я. — Слишком много боли во мне.

Я замолчала, пытаясь честно разобраться в собственных чувствах, прежде чем произнести что-то, что не смогу забрать назад. Часть меня — та обожжённая, настороженная часть, что научилась выживать в одиночку за эти два года, — кричала, что нужно сохранить дистанцию, обезопасить себя и Матвея от нового витка боли.

Но была и другая часть, тихая и упрямая, которая всё это время, несмотря ни на что, продолжала помнить, каково это — быть любимой этим человеком по-настоящему, до того как всё рухнуло. И эта часть, как я ни старалась её заглушить, теперь говорила громче.

— Я понимаю, — сказал он тихо. — И не прошу немедленного прощения. Прошу только возможность заслужить его — постепенно, день за днём, поступком за поступком, а не словами.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Но медленно, Тимур. Очень медленно. И без всяких игр, без утаивания правды, какой бы неудобной она ни была.

— Без игр, — пообещал он. — Клянусь тебе.