Глава 6

Тимур

Два года назад

День свадьбы наступил всего через пару дней после того, как Вероника втайне от него побывала в Санкт-Петербурге, — хотя сам Тимур об этом визите, конечно, не подозревал.

Последние недели перед церемонией слились для него в один затяжной, изматывающий рывок: бесконечные встречи с частными детективами, ночные звонки Виктору, проверка и перепроверка каждой добытой улики против отца, — он был настолько поглощён подготовкой к разоблачению, что не заметил очевидного: Вероника перестала звонить сама, а он, привыкший, что она всегда на связи, попросту не обратил на это внимания среди прочего хаоса.

Только в самый день свадьбы, уже одеваясь перед церемонией, он вдруг осознал, что не слышал её голоса уже несколько дней.

На мгновение что-то тревожное царапнуло внутри, но он тут же убедил себя, что это ерунда — она наверняка просто занята, обиделась на его долгое отсутствие, или сама не хочет звонить, пока он в разъездах с этой фальшивой помолвкой.

«Ещё немного, — сказал он себе, застёгивая запонки, — и я сам ей позвоню, как только всё закончится, и объясню каждую деталь». Он по-прежнему был абсолютно уверен, что Вероника ничего не знает и терпеливо ждёт его дома, как ждала все эти месяцы.

* * *

Утром в день свадьбы, когда фотографы и гости уже съезжались в загородный особняк Соловьёвых под Санкт-Петербургом, Тимур в последний раз проверил папку с документами — результат месяцев тайной работы его юристов и частных детективов. Схемы обналичивания через подставные компании в Прибалтике. Откаты от государственных подрядов. Офшорные счета на Кипре и в Сингапуре. Всё это — многолетняя, тщательно выстроенная империя финансовых преступлений его собственного отца.

Кирилл заглянул к нему в номер незадолго до церемонии — якобы просто пожелать удачи.

— Нервничаешь? — спросил Кирилл, поправляя ему бабочку с той же братской заботливостью, что и много лет назад.

— Не за себя, — сказал Тимур, глядя в зеркало. — За то, что будет после. Не знаю, простит ли меня Вероника, когда узнает всю правду.

Кирилл на секунду отвёл взгляд.

— Она умная женщина, — сказал он ровным голосом. — Со временем поймёт.

— Надеюсь, — сказал Тимур, поправляя запонки. — Потому что я потратил три месяца на подготовку этого момента, а всё, о чём могу думать, — это её лицо, когда она наконец узнает правду. Не представляю, простит ли она меня хоть когда-нибудь.

— Ты делаешь это ради неё, в конце концов, — сказал Кирилл. — Ради того, чтобы у вас с ней вообще было будущее.

— Надеюсь, она это увидит именно так, а не как ещё одно предательство, — сказал Тимур, глядя на своё отражение в зеркале с сомнением, которое редко позволял себе демонстрировать кому бы то ни было.

* * *

В три пятьдесят Тимур поднялся на небольшую сцену, где уже стояли Алина в свадебном платье и оба отца — Аркадий и Станислав, — сияющие от предвкушения объединения капиталов. В третьем ряду, среди приглашённых, сидел Максим — единственный из гостей, кто знал истинную подоплёку происходящего, и единственный, кому Тимур позволил себе перед выходом на сцену коротко кивнуть, ища хоть каплю поддержки в этом море чужих, ничего не подозревающих лиц.

Алина, стоя рядом с ним у алтаря, наклонилась чуть ближе.

— Ты бледный, — прошептала она. — Нервничаешь?

— Ты даже не представляешь насколько, — тихо ответил Тимур, и что-то в его тоне заставило её нахмуриться, будто она вдруг что-то заподозрила, — но было уже поздно: подать знак отцу она не успела бы, даже если бы захотела.

— Прежде чем мы начнём, — сказал Тимур в микрофон, — я хочу сделать заявление.

Гул удивлённых голосов прокатился по гостям.

— Свадьбы не будет, — сказал он твёрдо. — Потому что у меня уже есть жена. Единственная женщина, которую я когда-либо любил и буду любить.

Лицо Аркадия Петровича исказилось яростью.

— Тимур, ты понимаешь, что ты делаешь?

— Нет, отец, — перебил его Тимур, доставая из внутреннего кармана пиджака флеш-накопитель, — это ты уничтожил всё, что было важно для меня.

Он протянул флешку одному из приглашённых журналистов.

— Здесь доказательства многолетних финансовых преступлений Аркадия Важнова, — сказал он громко. — Копии уже переданы в прокуратуру и совет директоров компании.

Зал взорвался хаосом. Алина, до этого момента застывшая в немом шоке, вдруг резко развернулась к Тимуру, и на её безупречно накрашенном лице отразилась неподдельная, дикая ярость.

— Ты специально всё это подстроил! — закричала она, забыв о приличиях, о камерах, обо всём на свете. — Опозорил меня перед всей Москвой! Ты хоть представляешь, что теперь будут говорить обо мне?!

— Мне жаль, что так вышло с тобой, Алина, — сказал Тимур тихо, — но я не мог поступить иначе.

Станислав Соловьёв, побагровевший от ярости, схватил дочь за руку.

— Идём, — прорычал он. — Немедленно. Прежде чем нас здесь сфотографируют ещё раз.

Ирина Викторовна, сидевшая в первом ряду среди почётных гостей, всё это время сидела неподвижно, будто громом поражённая, переводя взгляд с сына на мужа и обратно, — и по её лицу Тимур с горечью понял: для неё это тоже стало полной неожиданностью. Она узнала о преступлениях Аркадия Петровича и его аресте в ту же секунду, что и все остальные гости, — прямо здесь, посреди сорванной свадьбы, без единого предупреждения.

Максим, воспользовавшись всеобщим замешательством, протолкался к Тимуру сквозь толпу возмущённых гостей.

— Ты в порядке? — спросил он тихо.

— Буду, как только найду Веронику, — ответил Тимур, оглядывая зал в поисках выхода, хотя прекрасно знал, что её здесь нет и быть не может.

— Иди, — сказал Максим. — Я разберусь с прессой и с юристами здесь. Тебе сейчас нужно быть не тут.

Через час к особняку подъехали машины с сотрудниками правоохранительных органов, и Аркадия Петровича увели в наручниках на глазах у половины московского высшего света, приехавшего специально ради этой свадьбы из столицы.

Тимур знал, что за одним этим моментом стояли месяцы кропотливой, почти невидимой работы Виктора и нанятой им команды частных детективов — десятки часов, потраченных на отслеживание подставных компаний, банковских переводов и офшорных счетов, работы, которая осталась за кадром этого эффектного финала, но без которой ничего из произошедшего не было бы возможно.

Тимур смотрел, как отца заводят в машину, и не чувствовал ни триумфа, ни сожаления — только острое желание немедленно оказаться рядом с Вероникой. Он достал телефон и набрал её номер.

Гудки. Один, второй, третий. Абонент недоступен.

* * *

Он улетел в Москву первым же рейсом, даже не переодевшись после сорванной церемонии, игнорируя звонки матери, которая то умоляла его одуматься, то осыпала проклятиями за «уничтожение семьи».

Он не мог перестать думать о том, почему Вероника столько дней ему не писала и не звонила — а ведь и сам, что греха таить, был слишком поглощён подготовкой разоблачения, чтобы заметить это молчание раньше.

Сначала он убеждал себя, что она просто обиделась на его долгое отсутствие. Но чем дольше он прокручивал это в голове, тем крепче становилось другое, куда более тревожное подозрение: что она каким-то образом узнала правду раньше срока — о разводе, о фальшивой помолвке, обо всём.

Дом встретил его абсолютной, оглушительной тишиной.

— Вероника! — закричал он, зная уже, что кричит в пустоту, но не в силах остановиться.

Гардеробная была пуста — не было ни её одежды, ни ноутбука. Фотографии, которые обычно стояли на комоде, тоже пропали, оставив после себя только светлые прямоугольники на пыльной поверхности дерева.

Украшения, которые он дарил ей за эти годы, лежали на месте, в шкатулке на трюмо, нетронутые — а рядом, отдельно от главной записки на кухне, лежал ещё один клочок бумаги, всего несколько слов: «Я соблюдаю условия соглашения. Ничего из украшений я не взяла».

Тимур долго смотрел на эту короткую, холодную фразу, чувствуя, как внутри что-то обрывается — она вычитала документы, которые он составил для отвода глаз, вычитала их достаточно внимательно, чтобы понять их истинный смысл, и вернула ему обратно единственным доступным ей способом — гордым отказом взять хоть что-то, что формально ей не принадлежало.

Он нашёл записку на кухонном столе, придавленную обручальным кольцом.

«Мы всё равно уже разведены. Зачем мне оставаться здесь? Спасибо за быстрый развод. И прощай».

Соседка, встретившая его во дворе с ключами, которые Вероника оставила ей, только развела руками:

— Она уехала несколько дней назад, Тимур Аркадьевич. Куда — не сказала. Просила передать вам ключи и всё.

Он сел на пол кухни — прямо там, где стоял, — и впервые за долгие годы, с самого детства, заплакал по-настоящему.

* * *

К утру он уже нанял лучшее детективное агентство Москвы. Сам он не мог позволить себе бросить всё и уехать искать её лично — совет директоров, следствие по делу отца, десятки неотложных дел требовали его присутствия в городе, — но он поднял на ноги все возможные каналы, готовый потратить любые деньги и любое время, чтобы найти женщину, которая исчезла из его жизни в ту самую ночь, когда он наконец стал свободен.

Недели превращались в месяцы. Детективы находили обрывочные следы — билет на поезд до Новосибирска, купленный на её собственное имя, — а дальше, уже в самом городе, след обрывался начисто: ни съёмного жилья на её имя, ни трудоустройства, ни единой зацепки.

Ирина Викторовна, узнавшая о преступлениях и аресте мужа прямо на глазах у половины Москвы, в последующие недели металась между яростью на него за собственное унижение и яростью на сына за то, что он выбрал именно такой, максимально публичный способ разоблачения. Она то приезжала к Тимуру с требованиями «немедленно вытащить отца», то, спустя неделю, сама же признавала сквозь зубы, что Аркадий Петрович заслужил каждый день своего срока.

— Тебе нужно двигаться дальше, — сказала она однажды, спустя полгода после исчезновения Вероники, за одним из тех редких совместных обедов, которые Тимур из чувства сыновнего долга продолжал устраивать, несмотря на её характер. — Я познакомлю тебя с достойными девушками. Хватит цепляться за призрак.

— Мама, — сказал он тогда тихо, но твёрдо, — я скорее проведу всю жизнь в одиночестве, чем женюсь на ком-то кроме Вероники. И если это действительно случится — вы с отцом будете в этом виноваты. Только вы.

Ирина Викторовна замолчала, и с тех пор, вопреки собственному характеру, больше никогда не поднимала эту тему всерьёз.