Глава 8

Мы сидели на кухне — Артём деликатно увёл Матвея гулять во двор, оставив нас наедине, — и я, наконец, рассказала Тимуру всё по порядку, впервые за два года произнося это вслух целиком, а не обрывками.

Странно было облекать в слова то, что два года жило во мне разрозненными, острыми осколками воспоминаний — каждое слово давалось с трудом, будто я заново проживала всю ту боль, но одновременно с этим я чувствовала, как что-то внутри понемногу освобождается, будто рассказ вслух наконец придавал хаосу тех событий хоть какую-то структуру, хоть какой-то смысл.

— Сначала были сообщения, — начала я, глядя не на Тимура, а в чашку с остывающим чаем перед собой — так было легче продолжать, не видя его реакции на каждое слово. — Анонимные, с разных номеров. Спрашивали, знаю ли я, где мой муж, намекали, что ты не тот, за кого себя выдаёшь. Сперва я решила, что кто-то надо мной так шутит, глупый розыгрыш, и не придала значения.

Тимур слушал молча, не перебивая.

— Потом начали приходить фотографии. Ты с Алиной — на приёмах, в ресторанах. Ты выглядел таким счастливым рядом с ней. Я хотела спросить тебя прямо, но боялась. Боялась любого ответа.

— А потом приехал твой отец, — продолжила я, — и рассказал, что мы уже разведены. Что документы, которые я подписывала месяц назад под твои поцелуи, были заявлением о разводе.

Тимур закрыл глаза.

— И тогда Кирилл предложил съездить в Санкт-Петербург, убедиться самой. Я согласилась. И увидела вас с Алиной на улице. Обнимающимися. И поняла — окончательно, без единого сомнения, — что ты действительно собираешься жениться на другой.

Тимур долго молчал, обхватив голову руками.

— Теперь моя очередь, — сказал он наконец. — У компании тогда уже пару недель как возникли проблемы и серьезные — контракты срывались один за другим, банк ни с того ни с сего ужесточил условия.

Я подозревал, что это может быть отец, но не хотел верить в это, пока не получил прямого подтверждения. Оно пришло в тот самый вечер, когда мы в последний раз были у моих родителей вместе, помнишь?

Отец увёл меня в кабинет и открытым текстом подтвердил: да, это он, и либо я развожусь с тобой и женюсь на Алине, чтобы получить деньги Соловьёва, либо он разорит меня окончательно и показательно.

— И ты сразу согласился, — сказала я тихо, не как вопрос.

— Нет, — Тимур покачал головой. — Сначала я отказался. Попросил время подумать. Но проблемы продолжали копиться — с каждым днём дела в компании шли всё хуже. Я не мог допустить, чтобы дело всей моей жизни, всё, что я строил, пошло прахом.

И я не хотел, чтобы ты жила со мной в бедности и позоре, после того как я всё потеряю. Тогда я решил согласиться — не потому, что действительно собирался жениться на Алине, а чтобы выиграть время и собрать доказательства его преступлений.

Ты же знаешь, что такие люди, как мой отец, просто не могут вести бизнес чисто.

— И тебе не пришло в голову просто рассказать мне об этом? — спросила я тихо. — Довериться мне, а не защищать меня молчанием, которое обернулось для меня просто кошмаром наяву?

— Я боялся, что если ты будешь знать, отец поймёт это по твоему поведению и остановит мой план раньше времени, — сказал Тимур. — Или, того хуже, использует тебя как рычаг давления, если узнает, что ты в курсе. Я хотел оградить тебя от этого любой ценой. Как оказалось — ценой куда большей, чем я мог представить.

Повисло долгое молчание. Наконец я решилась спросить о том, что не давало мне покоя с самого возвращения в Москву.

— Ты ещё общаешься с Кириллом? — спросила я.

Тимур удивлённо посмотрел на меня.

— Иногда видимся. А что?

— После того как мы вернулись из Санкт-Петербурга, он провожал меня до дома, — сказала я, тщательно подбирая слова. — Попытался меня поцеловать. Говорил, что мне стоит быть с ним, что ты меня не уважаешь и не любишь, раз способен на такое. А потом сказал, что картина, которую он просил меня помочь выбрать в подарок «особенному человеку», на самом деле предназначалась мне.

Тимур замер, и я увидела, как кровь отливает от его лица.

— Что ты ему ответила? — спросил он глухо.

— Отказала, разумеется, — сказала я. — Сказала, что он мне никто, кроме друга, и что я не собираюсь мстить тебе через постель твоего же лучшего друга.

Тимур долго молчал, и я видела, как в его глазах шок медленно сменяется чем-то куда более холодным и опасным.

— Мне нужно с ним поговорить, — сказал он наконец. — Вероника... а что, если сообщения и фотографии — тоже его рук дело? Он знал о разводе с самого начала, помогал с документами, у него был доступ ко всему...

— Возможно, — сказала я тихо. — Но даже если это правда, это не снимает с тебя вины, Тимур. Ты всё равно не рассказал мне правду. Кем бы ни оказался Кирилл, начал всё это ты — своим молчанием.

— Могу я хотя бы видеться с ним? — спросил он наконец. — С Матвеем. Он мой сын, Вероника, у меня есть на это право.

Я долго смотрела на него, взвешивая в голове десятки противоречивых мыслей разом. Часть меня — обиженная, израненная, всё ещё не готовая простить — хотела сказать «нет», хлопнуть дверью и никогда больше не впускать этого человека в свою жизнь.

Но другая часть, та, что весь вечер наблюдала за выражением его лица у кроватки Матвея, знала: лишить сына отца из чувства собственной мести было бы жестокостью, которую я не смогла бы себе простить.

Не ради Тимура — ради Матвея, который заслуживал знать своего отца, каким бы сложным ни было наше собственное прошлое.

— Хорошо, — сказала я. — Ты можешь видеться с ним. Ты действительно имеешь на это право, и я не собираюсь лишать Матвея отца. Но пойми меня правильно, Тимур: это не значит, что мы с тобой снова будем вместе. Это касается только вас двоих.

— Понимаю, — сказал он тихо, и в его глазах впервые за весь этот тяжёлый разговор мелькнуло что-то похожее на робкую, но упрямую надежду.