25

Я вздрагиваю.

И застываю тут же.

Он не сидит за рабочим столом, как я ожидала.

Он стоит впереди, опираясь поясницей на его край.

На нем темно-синий костюм. Рубашка белая, галстук на тон светлее. Коричневый ремень. Кожаный. Одежда идеально сидит на стройном мужском теле.

Его руки скрещены на груди. Кулак озадаченно прижат к губам.

Я не вижу перед собой ничего, кроме обжигающе-холодного взгляда карих глаз, устремленных прямо на меня.

Только на этот раз они холоднее. Жёстче. В них подозрительное недоверие, покрытое ледяной пленкой. Не понимаю.

— Доброе утро, — проговариваю я. Чувствую себя неловко. Мой голос все ещё хриплый от сна.

— Доброе, — Себастьян убирает кулак от лица. Взгляд не меняет. — Как ты себя чувствуешь?

Если я и удивляюсь этому вопросу, то виду не подаю.

— Нормально, — киваю.

Себастьян не отвечает. Коротко поджимает губы.

Что-то не так. Я это понимаю.

Он отталкивается от стола и обходит его.

Останавливается за рабочим местом. Упирается ладонями. Сверлит взглядом.

Взгляд невольно падает на его губы. Они у него красивые. Выразительные. И этими губами он вчера целовал меня. Сам. Боже...

— Тебя ничего не болит? — вдруг спрашивает он.

Мне кажется странным этот вопрос, а потому я немного теряюсь.

— Нет... — растерянно моргаю. — Вы злитесь на меня из-за того, что было ночью?

Он надменно выгибает бровь.

— Ты думала, я позвал тебя из-за этого? — в голосе холодная сталь.

Мне становится не по себе. Я коротко ежусь. Молчу.

Что-то подсказывает — причина не в этом. И он подтверждает.

— Вот, — шлепок папки по столу заставляет вздрогнуть.

Он упирается ребром ладоней в стол. Продолжает сверлить. Не моргая.

— Твои анализы. Хронический невроз второй стадии и несколько инфекций полученных половым путем, — пауза. — Ты знала об этом?

Время замедляется.

Ты знала об этом?

Его голос хлыстом бьёт по ушам. Второе. Он спрашивает о втором.

К горлу подкатывает ком, мешая дышать.

В глазах застревают слёзы.

— Если я скажу нет, это что-то изменит? — в пол выдоха произношу.

Он смотрит на меня. Просто смотрит. Долго. Безжалостно. Затем встряхивает лицом. И разочарованно качает головой.

— Иди к себе, Лесли.

Твердо. Непоколебимо.

Вот и всё.

Мое сердце не ухает в живот, оно падает гораздо ниже.

Теперь он не прикоснется ко мне. Вообще. Никогда. Это осознание должно вызывать во мне огромное облегчение. Но почему-то не вызывает.

На душе становится тошно. В прямом смысле. Меня начинает тошнить.

Слёзы огромным комком поднимаются вверх.

Я жалобно всхлипываю.

— Лесли, иди к себе, — раздается с нажимом.

И это добивает. Окончательно. Бесповоротно.

Я давлюсь отчаянным всхлипом.

Срываюсь с места и пулей вылетаю прочь.