Глава 6

Боль в руке медленно отступала. Я всё ещё сжимала пальцами предплечье, сквозь перчатку чувствуя, как затихает под кожей эта чужая пульсация, и не могла отвести взгляда от человека, неподвижно стоящего в воздухе над рекой.

Воздух над мостом был густо пропитан горьким запахом озона.

Трещина за его спиной уже погасла. Первобытная тьма втянулась в небо и растворилась без следа, словно её и не было. Небо над Тихими Водами снова стало обычным осенним небом, низким и беззвёздным у горизонта. Только он остался. Стоял в пустоте над бурлящей рекой так буднично, словно под его сапогами лежала утоптанная садовая дорожка.

А потом я увидела ключ.

Он не упал в воду. Он медленно плыл по воздуху обратно, к бледной протянутой ладони. Плыл неторопливо и важно, будто сытый дворцовый кот, которого позвали к ужину. Три зубца тускло отсвечивали фиолетовым.

Ладонь сомкнулась. Ключ исчез в длинных пальцах.

— Какая расточительность, — произнёс мужчина. Голос у него оказался низкий, чуть хриплый, словно им очень давно не пользовались. — Такими вещами не бросаются, маленькая леди. Такие вещи берегут.

Он шагнул. Просто шагнул вперёд, с пустоты на каменный парапет моста, и старый камень даже не скрипнул под его весом.

Я отступила на шаг.

— Стойте, — выдавила я. — Стойте, где стоите.

— Разумеется. — Он мягко спрыгнул с парапета на плиты моста, словно уличный мальчишка. И оказался ближе ещё на два шага. — Стою.

Мне отчаянно хотелось развернуться и побежать. К повозке, к Дорду, к тёплому фонарю у въезда на мост. Ноги не слушались. Я стояла перед ним, как в прошлой жизни стояла перед старшим инквизитором на допросе, когда любое движение могли записать в признание вины.

— Кто вы? — глупо спросила я.

Он усмехнулся. Медленно, одним уголком бледного рта.

— Девочка вскрывает замок четырёхсотлетней темницы и спрашивает у вышедшего, кто он. — Он наклонил голову набок, разглядывая меня с откровенным, беззастенчивым любопытством. — Может, сперва назовёшься сама? Спасителей положено знать по именам.

— Я вам не спасительница.

— Ключ был в твоей руке. — Он неспешно двинулся вдоль парапета, и расстояние между нами стремительно таяло. — По законам моего дома этого более чем достаточно.

— Я пыталась его утопить!

— Знаю. — В чёрных провалах его глаз мелькнуло что-то весёлое. — Это было почти оскорбительно, маленькая леди. Четыреста лет взаперти, и первое, что я вижу, выходя на свободу, это единственный ключ от моей темницы, летящий на речное дно.

Я молчала. Горло стянуло сухим узлом.

Он остановился в пяти шагах. Высокий, неправдоподобно бледный, с этой странной чёрной одеждой, от которой тянуло холодом погреба. Ветер трепал мой плащ, дёргал капюшон, гнал по мосту сухие листья. Его волос ветер не касался вовсе.

— Итак, — сказал он уже без усмешки. — Ты просила вернуть тебя, и я услышал. Разве матушка не учила тебя, что с некоторыми силами не заключают сделок?

— Моя матушка умерла, — огрызнулась я.

— Соболезную, — сказал он тоном, каким Кардина обычно соболезновала разорившимся соседям. — Впрочем, это многое объясняет.

И вот тогда, на этой его ленивой, глумливой фразе, до меня наконец дошло.

Действительно дошло.

Я так боялась куска зачарованного железа, что выстраивала планы вокруг него. Думала, утоплю железку, и главная улика против меня навсегда ляжет на речное дно.

Но даже в страшном сне представить не могла, что другая улика будет стоять в пяти шагах от меня, дышать и лениво усмехаться.

Живое, ходячее доказательство всего, за что меня уже вешали. Врата открыты. Повелитель Бездны на свободе. И первой его встретила Лиссандра Ваэль, в одиночку, ночью, на пустом мосту. Инквизиции даже не придётся ничего подделывать. В этот раз всё будет чистой правдой.

Мачехе останется только надеть траурное платье. У неё их, насколько я помнила, три.

Внутри меня всё оборвалось.

Беги. Беги немедленно, дура. Дорд ждёт у въезда, до повозки триста шагов. Никто не видел твоего лица. Ночь, плащ, капюшон. Беги.

Я начала отступать. Медленно, шаг за шагом, не поворачиваясь к нему спиной, словно пятилась от цепного пса, который ещё не решил, стою ли я усилий для рывка.

Он не двинулся следом.

Он вообще перестал двигаться. Стоял у парапета, чуть повернув голову к воде, и как будто прислушивался к реке. Красивая, надменная, высеченная из хрусталя статуя.

А потом статуя качнулась.

Его ладонь легла на каменный парапет. Небрежно легла, вальяжно, словно он просто решил облокотиться и полюбоваться ночной рекой. Только костяшки на пальцах побелели. И плечи под чёрной тканью держались слишком уж ровно, с особым, старательным напряжением, с которым держал спину мой отец, когда его схватывало от головной боли.

Я замерла на середине шага.

Смотрела на его руку, вцепившуюся в камень. Смотрела на испарину, тонко блеснувшую у виска. И видела, что он был слаб.

Он держался из последних сил и очень, очень старался, чтобы я этого не увидела.

— Что-то не так, маленькая леди? — Голос всё ещё был насмешлив. Только хрипотца в нём стала глубже. — Передумала убегать?

— Я не убегала.

— Разумеется. Ты тактически перемещалась в пространстве. — Он оттолкнулся от парапета и выпрямился. Далось ему это движение дорого, я видела. — Все люди в этом времени такие скверные лжецы или это твой личный талант?

Я не ответила. В голове у меня, отпихивая друг друга, толкались мысли.

Оставить его здесь нельзя. Вскоре на мост придут люди. Разлом видели над всем городом, тут к гадалке не ходи. Придёт стража, придут храмовые дознаватели, или придёт кто-нибудь глазастый и услужливый. И найдут его. Ослабевшего, приметного, невозможного. А потом очень быстро найдут кучера Дорда, который весь вечер прождал у въезда на мост чью-то повозку. А потом и меня.

Отвести его в особняк нельзя тем более. С таким же успехом можно сразу отправить Кардине надушенное письмо с признанием.

Трущобы, дети Тома... нет. Немыслимо. Туда сейчас первым делом сунется стража.

Мне нужно было место, где не задают вопросов. Где привыкли прятать чужие грехи и делают это за деньги профессионально, десятилетиями. Где на самого странного гостя посмотрят равнодушно.

На ум пришли купальни. И Сайс.

Простите, Сайс. Кажется, я загляну к вам немного раньше условленного срока. И с очень скверной компанией.

Мысль была безумной. Я вцепилась в неё, словно утопающая в проплывающее мимо бревно, не спрашивая, куда меня понесёт течение. Две недели ещё не прошли, мы условились о сроке, и я собиралась этот уговор нарушить в первый же вечер. Плевать. Выбор у меня был небогатый.

— Вы можете идти? — спросила я.

Он приподнял бровь. Даже это движение вышло у него оскорбительно красивым.

— Прошу прощения?

— Идти. Ногами. До конца моста совсем немного. — Я старалась говорить ровно и по-деловому. — Вас нельзя здесь оставлять. Скоро тут будет стража, а следом инквизиция. Поверьте, я хорошо знаю, как быстро они собираются, когда пахнет Бездной.

— Трогательная забота.

— Это забота о моей шее. Ваша меня волнует мало.

— Уже честнее. — Он снова усмехнулся, и на этот раз усмешка вышла усталой. — И куда же ты намерена спрятать меня, маленькая леди? Под кровать? Хотя, я был бы не против.

Последнюю фразу я проигнорировала.

— В место, где никто ничему не удивляется.

Он изучал меня долгую секунду. Чёрные провалы глаз в темноте казались просто тенями под бровями. Если не приглядываться. Если очень постараться не приглядываться.

— Веди, — сказал он.

И мы пошли. Он двигался рядом со мной ровно, широко, почти лениво, и только я, уже знавшая, куда смотреть, замечала, как коротко он придерживается ладонью за парапет. Сначала один раз, потом ещё. У съезда с моста я глубже надвинула ему на лицо капюшон его же плаща. Он снёс это молча, с выражением монаршего долготерпения.

— Глаза, — тихо пояснила я. — Спрячьте глаза. И молчите, что бы ни случилось.

— Ты всегда так командуешь древними владыками?

— Вы у меня первый.

Дорд ждал, где велено. Увидев рядом со мной высокую фигуру в капюшоне, он лишь на мгновение задержал взгляд, а после невозмутимо отвернулся и разобрал вожжи. Молча. Только вожжи негромко скрипнули в его широких ладонях. Я мысленно накинула ему к жалованью ещё десять золотых. Из тех денег, которых у меня пока не было.

— В нижний город, Дорд. К очистительным купальням. Быстро, но старайся не привлекать внимание.

— Понял вас, госпожа.

Повелитель Бездны забрался в мою повозку, пригнув голову под низкой притолокой, и уселся напротив, заняв собой, кажется, половину всего пространства внутри. От него ощутимо тянуло холодом. Сухим грозовым запахом, который я уже успела запомнить.

Я забилась в дальний угол сиденья и стала смотреть в окно.

Город было не узнать.

Вечерние улицы, обычно к этому часу сонные и полупустые, гудели растревоженным ульем. Повсюду горели окна. Люди стояли на порогах, кучками собирались на перекрёстках, задирали головы к небу и размахивали руками. Где-то надрывно, не в положенный час, бил храмовый колокол. Ему вразнобой отвечали колокола поменьше, по всему городу, вразброс, будто перекликалась насмерть перепуганная стая птиц.

Мимо нас, грохоча сапогами, пробежал патруль городской стражи. Потом второй. У поворота на Свечную улицу наперерез толпе протискивались двое в серых плащах храмовых дознавателей, и люди торпливо расступались перед ними.

— Любопытно, — произнёс мой спутник, лениво наблюдая за этой суетой из-под капюшона. — Сколько шума из-за одной приоткрытой двери.

— Эту дверь четыреста лет рисовали на фресках Страшного суда, — сухо сказала я. — Молчите.

— Как прикажете, госпожа.

В его исполнении слово «госпожа» звучало как издёвка чистейшей воды. Сайс произносил его совсем иначе.

Повозка свернула на Мельничную, и я снова прильнула к окну. На ступенях хлебной лавки сидела старуха и мелко, безостановочно творила охранный знак Истока. Рядом двое мастеровых спорили, тыча пальцами в сторону реки. Молодая мать тащила за руку упирающегося сына, а тот выворачивал шею назад и восторженно таращился на небо, будто ждал продолжения представления.

Город пропитался страхом. Я на всю жизнь запомнила этот запах. Так пахла площадь в утро моей казни, когда толпа ещё не решила, бояться ей или ликовать. Пот, лампадное масло и чужое горячее дыхание.

Только сегодня весь этот страх работал на меня. Перепуганному городу не было никакого дела до одинокой повозки, неторопливо катившей в нижний квартал. Стража рыла у реки, пытаясь понять, что произошло. Дознаватели допрашивали очевидцев на набережной. А сама причина этого хаоса тем временем дремала в моей повозке, вытянув длинные ноги и сложив бледные руки на груди, и покачивалась в такт колёсам так безмятежно, словно возвращалось домой с долгой ярмарки.

Впрочем, дремал ли он. Проверять я не рискнула.

До купален мы добрались длинной дорогой, в обход двух перекрытых улиц. Знакомый неприметный фасад в глубине тихого переулка, тяжёлая дубовая дверь, начищенное бронзовое кольцо. Я велела Дорду встать за углом и ждать.

— Идёмте. И помалкивайте.

— Я нем, как моя темница.

У самой двери он вдруг качнулся. Коротко, тяжело повело плечом, и его ладонь глухо ударилась о дверной косяк. Я машинально подставила руку. Пальцы легли на чёрный рукав и тут же онемели от холода, будто я схватилась за железную ограду в лютый мороз.

— Не стоит, — процедил он.

— Стоит. Если вы рухнете на пороге, прятать вас станет заметно труднее.

Он посмотрел на меня сверху вниз долгим нечитаемым взглядом. Ладонь с косяка убрал. Выпрямился.

Гордый. Истока свет, он ещё и гордый. Этого мне для полного счастья и не хватало.

Я толкнула дверь.

Внутри всё было прежним. Тёплый влажный воздух, запах хвойной эссенции, чистого камня и дорогого масла. Мягкий свет ламп. Тишина, купленная за очень большие деньги.

Шаги я услышала раньше, чем увидела его самого. Мягкие, босые, почти беззвучные.

Сайс вышел из-за поворота коридора и остановился.

Секунду он смотрел на меня, и на его красивом лице проступило вежливое, тщательно выверенное удивление. Ровно столько удивления, сколько прилично показать гостье.

— Госпожа. — Он коротко поклонился. — Признаться, я ждал вас несколько... позже. Мы условились о двух неделях.

— Обстоятельства изменились.

— Это я уже вижу. — Его взгляд скользнул за моё плечо, к высокой фигуре в тёмном плаще, и стал непроницаемым. — Вы привели гостя. Прошу простить, но наши правила...

— Мне нужна комната, — перебила я. — Очень желательно, чтобы никто не узнал о посетителях в ней. Я заплачу столько, сколько скажете, и ещё сверху за то, что вы забудете о том, что видели сегодня.

— Госпожа, при всём уважении, это заведение не постоялый двор. Мы не размещаем...

— Сайс. — Я шагнула ближе и понизила голос. — Наша сделка все еще в силе. И мне нужна ваша помощь.

Он молчал. Взвешивал. За его спиной, в глубине коридора, ровно и уютно горели масляные лампы, где-то плескалась вода, и всё это мирное тёплое благополучие сейчас зависело от одного его слова.

— То, о чём вы просите, госпожа, стоит дороже денег.

— Назовите цену.

— Сначала я хочу понять, за что именно её назначаю.

Он не договорил.

Мой спутник шагнул из полумрака прихожей на свет и легким, почти небрежным движением откинул капюшон.

Стало очень тихо.

Слышно было, как в глубине коридора мерно капает вода с бортика в бассейн. Как потрескивает фитиль в ближайшей лампе. Как где-то за стеной, в другой, обычной жизни, приглушённо смеётся женщина.

Сайс смотрел на него. Сначала спокойно, оценивающе, как смотрел бы на любого богатого чужака. Потом его взгляд зацепился за лицо. За бледную до мраморной синевы кожу. За глаза.

За глаза без белков и без зрачков, два гладких чёрных провала, в которых плавали отражённые огоньки ламп.

Смуглое лицо Сайса медленно теряло краски. Его взгляд метнулся с лица гостя вниз, к бледным рукам, потом снова вверх, к чёрным провалам глаз, и застыл. О чём он подумал в это мгновение, я знать не могла. Может быть, о старых книгах и фресках, которых навидался в своём Талмийском университете. Судить я могла только по его лицу, полному непонимания и ужаса.

Сайс отступил на полшага.

Губы шевельнулись, и он произнёс несколько слов на своём певучем языке. Я не поняла ни слова, но эта интонация подсказывала, что сейчас он искренне поминает всех святых Истока разом.

— Он знает старые наречия, — с явным удовольствием отметил повелитель Бездны. — Какое приятное место ты выбрала, маленькая леди.

Сайс перевёл взгляд на меня. Дежурная учтивость исчезла из его тёмных глаз бесследно, словно вода с раскалённых камней парной. Там остался вопрос. Огромный, во весь его немалый рост, вопрос.

— Госпожа, — очень ровно, очень тихо сказал он. — Кого вы ко мне привели?