Глава 38. Артём

Просыпаюсь от запаха табака и чего-то аптечного. Не сразу понимаю, где я. Потолок низкий, деревянные балки, старый абажур с выцветшей бахромой. Воздух густой, пахнет антисептиком и… пылью, что ли? Не сильно смахивает на больницу.

Поворачиваю голову — зря. Ох, как зря. Мир начинает плыть, будто меня снова уносит течением. Глубоко вдыхаю, прижимаю ладонь к груди. Болит. Так, будто кто-то забил туда гвоздь и время от времени проворачивает его.

— Очнулся, — раздаётся голос, хриплый и спокойный, с едва заметной усмешкой. — Ну, Волков, ты, как всегда, выбрал себе билет на выживание.

Морфей. Твою мать, даже голос его не изменился.

— Говорят, упрямых земля не берёт, — отвечает Димка. — А я уж думал, всё, хана тебе.

Что ж, раз эти двое тут — значит, я точно ещё не подох. Да и болит так, что вряд ли у трупа болело б настолько.

Я моргаю, пытаюсь сфокусировать взгляд. Вижу стол, на нём — бинты, пинцеты, шприцы, какие-то пузырьки. А рядом в кресле, с чашкой в руке, сидит Морфей — Иван Степанович. Лет под шестьдесят, может, чуть больше, с густой седой бородой и вечным прищуром, будто солнце светит прямо в глаза.

— Где я? — голос хриплый, будто стеклом прошёлся по горлу.

— У меня, где ж ещё, — отвечает Морфей, вставая. — Жив пока. Димка тебя привёз, без сознания был. Крови вытекло с тебя, как с поросёнка на убое. Я уж думал, не вытяну.

Я провожу рукой по груди — под бинтами ощущаю тугую повязку, а ещё тепло и тупую боль в области сердца.

— Два огнестрела, — говорит Морфей спокойно, будто речь о царапинах. — Один — касательный, другой... Повезло, что не задело сердце. Ещё сантиметр — и я бы тебя только на похороны одевал.

— Сколько… — выдавливаю из себя.

— Три дня, как в отключке.

— Чёрт… — были бы силы — орал бы и вскочил. А так хватает только чертыхнуться. Дела так себе, получается.

Три дня.

Три дня, пока она — у них.

Сердце дёргается, словно кто-то сжал его рукой. Я пытаюсь подняться, но тело сразу даёт понять, что идея идиотская. Всё ломит, кружится голова, пот стекает по лбу.

— Лежи, придурок, — Морфей прижимает меня к кровати. — Куда собрался? Ещё швы не затянулись.

— Я не могу лежать, — шиплю сквозь зубы. — Марьяна… они её забрали.

— Я в курсе, — хмуро отвечает Димка. — Мы уже ищем.

— И что, нашли? — спрашиваю зло. Он молчит. Этого достаточно, чтобы понять — нет. А я бы нашёл. Так нет, валяюсь тут, как на курорте. А она...

— Слушай, — Морфей садится на край кровати, опирается локтями о колени. — Я понимаю, у тебя там девчонка. Но если сейчас рванёшь, сдохнешь через полчаса. У тебя дырка в груди, Волков, а не синяк на плече.

— Лучше умереть в пути, чем валяться тут, — выдыхаю, чувствуя, как злость давит на рёбра изнутри.

— Знаю, — отвечает Морфей тихо. — Я таких, как ты, сотни видел. Все думают, что смогут. А потом я им глаза закрываю. Прости дружок, ты пока никуда не поедешь.

Повисает тишина. Только тиканье старых часов и скрип ветра за окном.

— Она жива, — говорю твёрдо, глядя на Димона. — Я это знаю. И пока она там — я не имею права сидеть.

— Тогда давай по уму, — вздыхает Димка. — Морфей тебя зашьёт, поставит на ноги, а мы тем временем пробьём связи. Не просто же так тебя пытались убрать. Кто-то сверху рулит этой игрой.

— Кто бы ни рулил — я его найду, — говорю я тихо. — И заставлю пожалеть, что родился.

Морфей хмыкает, достаёт из кармана пачку сигарет, закуривает.

— В тебе всё тот же Волков, — говорит он, глядя сквозь дым. — Смерть рядом ходит, а ты ей зубы скалишь. Ладно, герой, пару дней тишины, и я тебя на ноги подниму. Но только если не решишь вырвать катетер и бежать ночью босиком.

Я не отвечаю. Смотрю в потолок, слушаю, как часы отсчитывают секунды. Каждая секунда — как нож по нервам.

Надо думать, мать его! Надо думать!

— Димон, собирайся, в город едешь.

— Это ещё чего?

— К Левшину пойдёшь. Разговор у меня к нему есть.

— А позвонить — не пробовал? — недовольно бурчит.

— Его слушают, по-любому. А нам надо так, чтобы ни одна крыса не унюхала.

— Что ты задумал, Волков?

— Ну, коль мы не можем их найти, надо сделать так, чтобы они сами вышли на свет.

На следующее утро Димон выехал в город. Я бы и сам рванул, но, увы, пока не мог себе этого позволить.

Через два часа пришло СМС, что можно звонить. Я знал, что у генерала нет ни терпения, ни жалости. Но выбора у меня не было.

Трубку он взял без предисловий. Голос другой — режущий, как лезвие.

— Волков! Где твоя голова была? Ты что, спал? — и дальше — такое количество мата, что язык бы отвалился, если б я пытался повторить. Его слова били по мозгу, словно приклад: он презирал меня, и в этом презрении было столько боли, что рука сама сжималась в кулак. — Я доверил тебе самое ценное, а ты? Ты же, блядь, один из лучших моих солдат. Как мог так облажаться?!

Я слушал и чувствовал, как мне становится хуже от каждого слова. Я не отнекивался, не оправдывался. Потому что он был прав. Я смешал работу и чувства — этому нет оправдания.

— Генерал, — сказал я, — да, я конкретно облажался. Я не думал головой. Блядь, да я просто люблю её!

Сказать это было трудно — как отрезать себе руку. Голос дрогнул — но не от страха, а от какой-то ненароком пробившейся честности. Любовь — не оправдание, но это была правда. И я должен был её произнести. Эта девчонка... каким-то образом смогла растопить ледяное сердце солдата. Я даже не думал, что смогу когда-то полюбить. А тут... Не вовремя айсберг стал таять.

Тишина на линии длилась секунду, которая растянулась на вечность. А потом он рявкнул так, что стёкла в комнате чуть не задребезжали. Хотя его даже рядом не было.

— Любишь? Да я тебя задушу своими руками, Волков, если это была твоя глупая прихоть, а не спасение! Ты — мой солдат, а не пастух для моей дочери!

Его голос ломал, но в нём была и та самая стальная тревога отца, который чувствует угрозу за своего ребёнка.

Я выслушал всё. Сцепив зубы, я не защищался.

— Я спасу её! Я верну её живой и целой. И как только она будет в безопасности — я уйду из её жизни, если вы этого захотите. Но я не позволю, чтобы ей сделали больно из-за моей ошибки.

— Если спасёшь — останешься жив. Но вы не будете вместе. Я этого не позволю, заруби себе на носу.

— Принято, — это всё, что я мог ответить.

Я рассказывал план генералу, а внутри сжимались мышцы, словно бежал босыми ногами по горячим углям.

— Мы заставим их выйти на свет. Вынудим бандитов привезти Марьяну к суду до показаний, чтобы вы могли убедиться, что жизни вашей дочери ничего не грозит. Но по дороге вы попадёте в аварию, и придётся перенести слушание. А мы сможем отследить Марьяну и вернуть домой.

— Ты уверен, что сможешь это провернуть? — спросил он наконец.

— Да, — выдохнул я. — Я готов умереть, но сначала вернуть её живой.

Он хохотнул — коротко, без радости.

— Ну и характер у тебя, Волков. Ладно. Я сделаю, как ты просишь. Но если план не сработает... Если хоть один мудак коснётся её — я тебя уничтожу. Ты должен контролировать всё и всех.

Когда в трубке послышались длинные гудки, я выдохнул. Вот только легче не стало. У нас всего одна попытка. Один шанс спасти её. И я не могу его упустить. Ни за что!