Глава 10

С Лубянки до Кремля быстрым шагом минут пять, но документы положено перевозить специальным транспортом. Меня же съедало любопытство. Понятно, что в пакете компромат на Коровякову, но какой конкретно?

Наша «Волга» доехала до Кремля за те же пять минут. Через Боровицкие ворота проехали на территорию. Водитель остановил машину у второго подъезда первого корпуса. Я едва не бегом поднялся на второй этаж. Минуя секретаря и кабинет, через второй вход вошел сразу в служебку при кабинете Брежнева.

Леонид Ильич уже был в спальне. Дневной сон наступал у него мгновенно, а вот ночью он порой не мог заснуть до самого утра.

В служебной комнате, смежной со спальней Генсека, меня ждал генерал Рябенко. Тут же находился подполковник Солдатов, мой сменщик. Вне службы это был рубаха-парень — румяный, веселый, острый на язык человек. С юмором, за что нередко получал выговоры. Но на службе Миша Солдатов становился настоящим педантом. Мышь мимо него не могла проскочить.

Я передал свой пакет генералу. Рябенко взял его, постучал им по ладони и бросил на стол.

— Не хочу портить аппетит перед обедом, — он усмехнулся, присел на стул, и пригласил меня:

— Присоединяйся, Владимир Тимофеевич. А то с самого утра бегаешь с моими поручениями. Перекусим на скорую руку, потом поговорим. Для тебя тоже порция имеется, я позаботился.

Я действительно проголодался. Думал, ограничимся бутербродами, но Рябенко отмел мои возражения:

— Солдат должен хорошо питаться.

Сегодня на обед подали кремлевскую солянку, густую, наваристую. На второе гуляш из печени.

— Помню, как было у нас на фронте, — рассказывал Рябенко, не забывая отдавать должное солянке. — Вроде врага отбросили и теперь нужно наступать, но нет. Вначале — передохнуть и подкрепиться! Первым делом подъезжала полевая кухня — солдат кормить. Голодный солдат много ли навоюет? Ты ешь, ешь.

Официантка убрала посуду и укатилась вместе со своей тележкой за дверь. Рябенко открыл, наконец, мой пакет, заглянул внутрь и расплылся в улыбке.

— Всё оказалось даже проще, чем ожидалось.

Он бросил на стол пачку фотографий и рапорт наружки.

— Леонид Ильич даже на такое скажет: порнография! Помнишь, как он «Греческую смоковницу» смотрел? И ведь Ермаш ему уже порезанную и отредактированную плёнку привёз.

Из памяти Медведева всплыло нужное воспоминание. Фильм «Греческая смоковница» — немецкая комедия с небольшой примесью достаточно скромной эротики. С точки зрения человека из двадцать первого века, кино совершенно невинное.

Картину предлагали пустить в широкий прокат, предварительно вырезав наиболее откровенные для советского человека сцены. Фильм показали Брежневу как сатиру на разлагающееся буржуазное общество. Реакция Леонида Ильича оказалась неожиданной. Особенно для Ивана Лапина, председателя Гостелерадио.

— Это что за разврат? Что за пошлость? — возмущался Леонид Ильич. — И это вы хотите показывать советской молодежи? За это надо строго наказывать, вплоть до тюремного заключения!

У Брежнева перед этим было несколько сложных встреч. День прошёл сложно, тяжело. Генсек надеялся расслабиться на просмотре фильма, но вместо этого разозлился. К счастью для Лапина, обошлось без выговора. А фильм запретили к показу.

Миша Солдатов, хохотнул и продекламировал куплет народной песенки:

— Что ты смотришь в упор на меня, как на греческую смоковницу? Знаю, знаю давно уже я, что завёл ты себе любовницу!

— Тебе бы только поржать, — оборвал веселье Рябенко. — А я вот думаю, что скажу, когда буду это Леониду Ильичу показывать?

На фотографиях Коровякова была запечатлена в компании опального певца Мулемана. Здесь были как относительно безобидные кадры, так и более пикантные. Вот парочка сидит в кафе «Лира», пьют шампанское. А здесь объятия и поцелуи, которые наверняка разозлят Брежнева.

Меня заинтересовало фото, где Мулерман раздавал автографы, а Коровякова сердито смотрела на стайку женщин, окруживших Бориса. Как раз к этому эпизоду относился интересный момент из рапорта, который я начал просматривать вслед за фотографиями.

— Вот тут по поводу поклонниц интересно написано: «Коровякова Н. А. устроила скандал. В грубой форме, нецензурными выражениями оскорбила поклонниц таланта В. Мулермана, которые пытались взять автограф у популярного певца. Администрация кафе потребовала прекратить хулиганские действия. В противном случае обещала вызвать наряд милиции. На что Коровякова угрожала своими связями. Цитирую: „Леонид Ильич вас в порошок сотрёт“. Соответствующая магнитофонная запись скандала прилагается. Оперативными действиями сотрудников пятого главного управления скандал был погашен. „Парочка“ была выведена через черный ход в Трехпрудный переулок».

— А ларчик просто открывался, — хмыкнул Рябенко, когда я закончил читать. — Володя, я благодарен тебе за подсказку. Сам бы мог догадаться, что наша любимая… — слово «любимая» он произнес как ругательство, — медсестра слаба на передок.

— Я считал Нину Коровякову умной женщиной, — пожал плечами Солдатов, — но устраивать публичный скандал. Тем более в таком месте…

— Она не умная. Она хитрая, а это немного другое, Миша, — ответил ему Рябенко, брезгливо отодвинув от себя пачку фотографий. — Вообще идти в такое место с человеком, которому запрещено выступать в столице…

— Расслабилась. Безнаказанность развращает, — заметил я. — Хотя, признаться, ожидал большего. Тут только пара поцелуев на Тверском бульваре. Никакой эротики, а уж тем более порнографии.

— Ну не скажи, Володя, — возразил Рябенко. — Вот очень откровенное фото.

Съёмная квартира Мулермана в Трехпрудном переулке. Открытое окно старого кооперативного дома. В окне полуобнаженная Коровякова курит. Мулерман на заднем плане, подняв ногу, надевает трусы. Снимок достаточно четкий, использовали хорошую оптику.

— Не тряси мудями перед людями, — пробормотал Рябенко.

— Ага. А то счастья не будет, — со смехом закончил фразу Михаил Солдатов.

— Не думаю, что Леонид Ильич после этого оставит Коровякову в Москве, — заметил я. — Он вообще плохо относится к публичному проявлению чувств. А уж эротика…

— Думаю, нужно с Коровяковой разговаривать, — озвучил свои соображения Рябенко. — Побережем здоровье Леонида Ильича, не будем расстраивать.

— У Коровяковой завтра дежурство, — напомнил я.

— Значит, прощание с любимой медсестрой назначаем на завтра, — резюмировал Рябенко.

Ночью я долго не мог уснуть. Думал о том, как завтра пройдет разговор с Коровяковой. Анализировал и другие, уже прошедшие события.

К сожалению, я не могу просчитать отдаленные последствия своего вмешательства в историю. Да что там отдаленные — самые ближайшие последствия могут оказаться совершенно неожиданными. Как, например, предотвращение угона самолета в Японию. Вроде как сделал доброе дело? А его следствием стало усиление позиции Горбачева. Вот так услужил стране…

Плохо, что я не вижу всей картины. Пока остается только удерживать Леонида Ильича в нормальном состоянии тела и духа. Безусловно, СССР должен меняться. Научно-техническая революция в мире идет полным ходом, а мы отстаем. И реформы давно уже назрели, и даже перезрели. Не говорю уже о бытовой технике и вычислительной, в производстве которых США и Япония значительно обогнали СССР. Если вовремя не спохватимся, то снова начнем преклоняться перед любым заграничным барахлом. Продадим духовность за джинсы и жвачки.

Взять хотя бы кафе «Лира», где застукали Коровякову с Мулерманом. В моем времени там будет открыт первый Макдональдс. Я прекрасно помню позорные километровые очереди. Люди часами стояли, чтобы попробовать обычную булку с котлетой. И запить стаканом кока-колы. Что, в СССР нельзя наладить производство и открыть такие же закусочные? Все дело в организации производства и экономики. А меня есть возможность влиять на процесс изнутри, практически из самого центра…

С такими мыслями уснул.

Мне снился Джермен Гвишиани в своем пижонском пиджаке. Он показывал мне фигу и смеялся. А я стоял на трибуне, рядом с Брежневым. Леонид Ильич шатался, обнимая микрофон, и бормотал: «Сиськимасиськи»…

Проснулся я в холодном поту еще до сигнала будильника.

В Заречье прибыл заранее, за час до начала смены.

— Леонид Ильич все еще после ЗИЛа отойти не может, — предупредил меня Миша Солдатов. — Второй день еле ходит. Просит дать больничный. Вообще состояние очень плохое.

Леонид Ильич отказался от завтрака, что было вообще не в его правилах. Шаркая ногами, он добрёл до гостиной, попросил включить телевизор. Шла «АБВГДейка». Генсек молча смотрел на экран, сначала не проявляя интереса. На экране Семён Фарада в клоунском наряде пытался ответить на вопрос Татьяны Кирилловны. Надо же, я совсем забыл, что Семён Фарада снимался в этой программе! А ведь когда-то тоже любил клоуна Сеню.

Уже к концу передачи Леонид Ильич вдруг улыбнулся:

— Дети — самый привилегированный класс в нашем советском обществе. Я для детей всё сделаю. Чтобы жили хорошо. Чтобы войны не знали.

— Леонид Ильич, как вы себя чувствуете? — спросил я, опасаясь оставить Генсека одного.

— Нормально. Чазов мне больничный выпишет. Что-то устал я…

Вошла Виктория Петровна, присела на край кровати, взяла мужа за руку.

Ты иди, Володя, занимайся своими делами, — отпустил меня Леонид Ильич. — Со мной вон Витя побудет.

Виктория Петровна кивнула, подтверждая его слова.

Я уже дошел до домика охраны и открыл дверь, когда раздался долгий телефонный звонок.

— Товарищ подполковник, — раздался в трубке голос прапорщика, — докладываю, что медсестра Коровякова вызвала такси на проходную. Собирается покинуть территорию объекта. Жду ваших указаний.

— Сейчас буду сам, постарайся под благовидным предлогом задержать её. Если попытается сбежать, действуй в соответствии с инструкцией, — приказал я ему и быстро направился к воротам. От домика охраны до них было сто метров.

Серая «Волга» с шашечками и зеленым огоньком на лобовом стекле ждала рядом с проходной. Таксист нервничал. На моих глазах он бросил сигарету и тут же прикурил следующую.

Коровякова стояла рядом с прапорщиком, скандалила, что-то ему выговаривая и размахивая руками. Я никогда не видел, чтобы Нина Александровна находилась в таком возбуждении. Интересно, это у нее интуиция так развита или кто-то предупредил? Хотя, кто мог это сделать?

— Почему не поставили в известность меня, как начальника смены? — подойдя, строго спросил я. — Кто вам разрешил самовольно покинуть территорию объекта?

Её мысли заметались в голове испуганными птицами.

«Не успела… как я могла быть так беспечна… только бы не обыск!» — думала она.

Я взял медсестру под локоть, довольно жестко сжав руку. Она ойкнула, но вдруг изменила тактику, перестав истерить. Посмотрела на меня добрым умоляющим взглядом:

— Владимир Тимофеевич, у меня трубу прорвало, соседей заливаю. Я буквально на часок отлучусь и тут же вернусь.

— Я позвоню в ЖЭК, там есть дежурный слесарь. Если что, перекроет весь стояк, не переживайте.

Я оглянулся на дежурного, приказал ему:

— Доложи генералу Рябенко, что медсестра Коровякова пыталась самовольно покинуть объект. Я веду её в домик охраны.

Казалось, Коровякова сейчас в обморок грохнется — настолько испугалась. Я же, не отпуская её локоть, повел женщину за собой. Было заметно, что она лихорадочно ищет выход из сложившейся ситуации, но пока не может сообразить, насколько глубоко влипла.

Рябенко уже ждал нас в домике охраны. Увидев генерала, Коровякова выпалила:

— Я буду жаловаться Леониду Ильичу! Вам это просто так с рук не сойдет!

— А вам? — спокойно спросил Рябенко и просто указал пальцем на разложенные на столе фотографии. — Посмотрите внимательней, Нина Александровна, вам будет интересно. К этому также прилагается рапорт о вашем недостойном поведении.

Коровяковой хватило беглого взгляда, чтобы все понять. Она побледнела.

— Этого не было, — беспомощно пролепетала она. Покачнувшись, оперлась руками о краешек стола. Руки у женщины тряслись.

— Так что будем делать? — иронично сощурился Рябенко. — Докладывать Леониду Ильичу? Или вы сами напишете заявление по собственному желанию?

— Он же без меня совсем не может! Он же умрет без меня! — срываясь на крик, заверещала Коровякова.

— У нас другое мнение. Но вернёмся к вашей персоне, — Рябенко подвинул поближе Коровяковой фото, где она курит у окна. — А вот если такую фотографию Леониду Ильичу покажем? Сколько часов после этого вы пробудете в Москве? Отвечу: ровно столько, чтобы покидать вещички в чемодан и доехать до Ярославского вокзала. И работать в медицине вам точно больше не придется.

Коровякова очень быстро взяла себя в руки. Я читал её мысли, и знал, что замышляет эта коварная женщина. Она была уверена, что уговорит Брежнева простить её, только надо остаться с ним наедине.

— Я напишу заявление, — изобразила покорность Коровякова. — Но вы дадите мне возможность попрощаться с Лёней. Всё-таки мы десять лет вместе.

Рябенко согласился. Коровякова быстро и неряшливо написала заявление на увольнение, поставила дату, расписалась.

Документ остался лежать на столе. Коровякова ушла собирать вещи из комнаты отдыха медперсонала.

— Она надеется уговорить Леонида Ильича, — предупредил я генерала. — Думает, что сумеет убедить его. Скажет, что ее оклеветали и заставили написать заявление. И что с Мулерманом встречалась, чтобы поддержать талантливого мальчика.

— Мальчику сорок лет почти, — проворчал Рябенко. — Но ты прав, это в ее стиле.

Леониду Ильичу вроде стало полегче и они с женой решили прогуляться по саду. Именно в этот момент Коровяковой, под нашим присмотром, разрешили попрощаться с Генсеком. Оставлять их наедине мы все-таки не рискнули.

Рябенко плотным выстроил вокруг вождя почти всё наше восемнадцатое отделение.

Леонид Ильич глянул хмуро на бывшую уже медсестру, но ничего не сказал. Умоляюще протянув руки, Коровякова все еще пыталась давить на жалость.

— Это ведь не правда… Меня заставили!

Стоявший не слишком далеко Рябенко приблизился, чтобы закончить этот спектакль:

— Хорошей дороги, Нина Александровна, — сказал он жёстко. — Леонид Ильич благодарен вам, но машина ждёт.

Коровякова подняла взгляд на Брежнева, но тот уже отвернулся. С помощью жены начал подниматься по ступеням крыльца.

«Зачем я давала ему столько галоперидола с ноксироном? — услышал я отчаянные мысли Коровяковой. — Он же до сих пор не в себе! Даже не понимает происходящего».

Бывшая медсестра Генсека тяжело вздохнула и понуро поплелась прочь.

— Ты, Володя, как знал, что она выкинет что-то такое, — одобрительно сказал мне Рябенко. — Сегодня только заикнулся, что Нина хочет уволиться, Брежнев сразу в штыки принял. Даже спорить не стал. Нет — и всё тут. Так что, хоть и не хотел я волновать Леонида Ильича, но пришлось показать ему пару фотографий.

— Думаю, это правильное решение, Александр Яковлевич. Слишком хитрая и опасная женщина, такой нельзя доверять. Что прикажете нам дальше делать?

— Действуйте по плану. Немедленно отправляйтесь с Солдатовым домой к Коровяковой, — распорядился генерал.

Мы с Мишей опередили Коровякову, успев приехать к дому раньше её самой. Когда женщина поднялась на свой этаж, я уже ждал на площадке.

Коровякова, увидев меня, резко развернулась. Побежала по ступенькам вниз, но наткнулась на Солдатова.

— Нина Александровна, куда же вы? А мы к вам в гости, — он крепко взял ее под руку.

Я отобрал у опальной любовницы ключи. Открыл дверь, распахнул и жестом пригласил войти. Коровякова с ненавистью взглянула на меня. Если бы можно было убить взглядом, то я упал бы замертво.

Солдатов остался с ней на кухне. Следил, чтобы не подошла к телефону. Не давал даже двинуться. А я методично обыскивал квартиру.

Воистину, безнаказанность развращает! Жилище Коровяковой было забито антикварными безделушками. Стены увешаны коврами. Шкафы ломились от дорогой одежды и сервизов. Но тайника или сейфа у неё не было. Деньги — довольно внушительную пачки сотенных купюр — она хранила по старинке. Под стопкой постельного белья на верхней полке шифоньера.

— Храните деньги в сберегательной кассе! — хмыкнул я.

Золотые украшения лежали в большой шкатулке на трюмо. Супница сервиза «Мадонна» тоже была заполнена украшениями под самую крышку. Хватило бы заполнить витрину ювелирного магазина.

А вот фотографии и рулончик фотопленки в пластмассовом чехле я обнаружил в коробке из-под шляп.

Пользуясь тем, что Солдатова рядом не было, быстро перебрал найденное. Обнаружил много фотографий Коровяковой с Брежневым. Обычные сцены — на отдыхе, на охоте. Там же нашлись и фото, которыми Коровякова шантажировала Алевтину. Собрал их все в стопку, сунул в карман. Туда же отправил рулончик фотопленки в пластмассовом футляре. Остальное отнес на кухню.

— Ничего интересного, — сказал я, выкладывая материалы на стол.

Коровякова фыркнула возмущенно:

— А что вы, скажите, пожалуйста, ожидали у меня найти? Здесь только памятные фото и сувениры, которые мне подарил Леонид Ильич. Между прочим, за многолетнюю беспорочную службу. Вы же понимаете, что я сегодня же напишу на вас заявление в прокуратуру? За проведение обыска без санкции прокурора!

Она начинала вести себя все более нагло. Чувствовалось, что испуг проходит. Но мысли её все время возвращались к холодильнику. На нем стоял набор для водки: фарфоровая рыбка и такие же, но размером поменьше, стопки. У моей матери в серванте стоял такой же. Она даже прикасаться к нему запрещала. А мне в детстве всегда хотелось поиграть с ними.

«Хочешь что-то хорошо спрятать — спрячь это на самом видном месте», — подумал я. Снял с холодильника графин, опрокинул на стол. Из него высыпалась горсть микропленок.

— Хороший улов! — Миша Солдатов присвистнул. — Звони Рябенко.

Я доложил генералу.

Коровякову забрали буквально через десять минут. Из дома вывели без наручников, чтобы не привлекать внимания соседей и случайных прохожих.

Мы дождались прибытия опергруппы и представителей прокуратуры. Сдали квартиру с рук на руки следственной группе. Я осмотрел забитую вещами квартиру. Ребята из контрразведки уж точно не будут такими деликатными, как я.

Следователь хотел забрать микропленки, но я не отдал их.

— Вы же понимаете, что вопросы безопасности первого лица в государстве в приоритете? В случае необходимости всю информацию мы передадим. Но сначала с найденными документами должен ознакомиться начальник охраны Генерального секретаря.

Вернувшись в Заречье, я передал микрофильмы генералу Рябенко. Просмотром микропленок занялись сразу же здесь, в кинозале на даче. Сказать, что мы были шокированы — не сказать ничего. На пленках оказались фотографии решений и протоколов Политбюро. Среди них немало секретных документов, о существовании которых я только догадывался. В основном, касавшихся международной политики.

— И это только за последние два месяца! — Рябенко был в ярости. — А сколько уже ушло к нашим противникам? Пригрели змею… Я позвонил Бобкову, будем решать, что делать. Здесь надо будет подчистить серьезно, ко многим документам нет допуска даже у контрразведки. Но мой тебе совет, Володя, забудь о том, что сейчас видел. Возвращайся к своим обязанностям.

Остаток смены прошел спокойно. Но полученная информация требовала осмысления. Например, в пленках Коровяковой было много информации по космической программе. Особое внимание также уделялось докладу Сибирского отделения Академии наук по теме микроЭВМ. Я зацепился за название компьютера — «Кронос» — и поймал себя на мысли, что в двадцать первом веке об этом никто ничего не слышал.

Вечером проверил посты. Сотрудники находились на своих местах, ситуация штатная, без предпосылок к ЧП. Обычная рутинная работа.

Вместо Коровяковой вокруг Леонида Ильича порхала Алевтина. Ее привезли на дачу из Москвы сразу же, как только началась операция с Коровяковой.

Когда закончилась смена, я ожидал Алевтину на выходе из здания.

— Подвезти? — раскрыл перед девушкой дверцу копейки так галантно, будто предложил ей усесться в лимузин.

Она слабо улыбнулась, оглянулась по сторонам.

— Что люди скажут? — неуверенно сказала Алевтина.

— Садись, — я почти затолкал ее на переднее сиденье.

Мы выехали из Заречья. Убедился, что за мной нет слежки. Зеркало заднего вида было пустым. Навстречу машины тоже не попадались. Доехав до ближайшего леска, я свернул с дороги. Остановил копейку.

Алевтина выжидающе смотрела на меня. «Зря я тогда сказала про те фотографии. Теперь он считает меня проституткой, — думала она. — Приставать сейчас будет».

Я бросил ей на колени конверт с фотографиями.

— Что это? — с опаской спросила женщина.

— Та мерзость, которую с тобой сотворила Коровякова, — ответил ей. — Можешь даже не смотреть. Не марай руки. И навсегда забудь об этом, было — прошло. Больше тебя никто не потревожит.

Я всего лишь хотел успокоить её. Но эта дурочка думала: «А ведь он любит меня! Он действительно любит меня!». При этом восторженно глядела на меня сияющими голубыми глазами. Благодарность и нежность переполняли их.

Я едва не взвыл. У меня же жена! Дети. Тёща, в конце концов! А молодой организм бунтует — уже готов прямо здесь, в машине, заняться сексом с Алевтиной.

Выскочил из копейки. Сгреб в кучу хворост. Достал из машины канистру, плеснул. Разжег небольшой костерок.

— Зачем? — не поняла Алевтина.

— Шашлык жарить будем, — не оглядываясь, буркнул я.

— Так он же бензином пахнуть будет… — растерялась Алевтина.

Ну и что с ней делать? Всё воспринимает буквально. С чувством юмора у Али плохо.

Я вырвал из ее рук конверт с фотографиями. Бросил в костер. Туда же закинул футляр с фотопленкой.

— Владимир Тимофеевич, вы такой благородный, — прошептала Алевтина и вдруг сама крепко обняла меня. — Я так вас люблю…

И я не устоял.

Возможно, потом мне будет стыдно. Даже наверняка! Но теперь в голове не было мыслей — только животный инстинкт. Страсть накатила бурной волной. Одежда слетала и падала на землю. Опавшие листья стали нам постелью.

— Бюстгальтер испортила… — расстроенно прошептала Аля, когда всё закончилось. — Замарался так, что не отстирать уже…

— Новый купим, — пообещал я, одеваясь. — До дома довезу, кто там увидит, что ты без лифчика? И потом, прятать такую красоту — преступление.

Я откровенно пялился на красивые груди Али. Она застеснялась, закрылась руками.

Помутнение схлынуло, я уже немножко даже начинал жалеть о содеянном…

Неподалеку резко, словно выстрел, щелкнула ветка.

«Fuck you» — подумал кто-то совсем рядом.