Глава 3

— Светлана, понимаю, переволновалась… Но отпусти мужа, он никуда не денется, — сказал Рябенко, улыбаясь.

Увлекшись поцелуями, я и не заметил, как генерал вошел в комнату.

— Володя, машина ждет. Сейчас быстро к Чазову, пусть голову проверит. Если всё в порядке, то утром заступаешь на смену. Если нет, то отдохнешь немного. Солдатов тебя подменит, я его предупредил. Да, по пути супругу до дома подвезешь. Давайте быстро, Чазов человек занятый, работы много. Но для тебя выделил время.

Генерал не стал ждать, пока я отвечу, вышел. Я посмотрел на девушку (или правильней уже говорить «на жену»?). Она вскочила при первых словах Рябенко. Стояла, глядя в пол, красная до ушей, смущенно теребила край кофточки. Спасибо Рябенко, теперь знаю, что жену зовут Светлана.

— Пошли, машина ждёт, — сказал ей и первым вышел из комнаты.

Надеюсь, водитель знает, где я живу и куда отвезти супругу. Ибо я, сколько не пытался, вспомнить адрес так и не смог. Эх, Медведев-Медведев, погрузился ты в спячку там что ли… С другой стороны, может оно и к лучшему. Не хватало мне еще шизофрении — когда две личности в одной голове спорят. А так пока все нормально у нас распределено. Как в компьютере. Оперативное мышление целиком на мне, а в поисках информации можно покопаться на внешнем диске — в былых воспоминаниях настоящего Медведева.

Вышли тем же знакомым путем, через запасной выход. Машина уже ждала. Водитель предусмотрительно открыл заднюю дверь Волги. Я подождал, пока Светлана устроится, обошёл машину, сел рядом с ней, на заднее сиденье.

— Владимир Тимофеевич, — обратился ко мне водитель. — Сначала к Чазову или Светлану домой завезём?

— Я с тобой поеду, — вскинулась Света, положив ладошку на мою руку. — Неизвестно, что у тебя там под повязкой. Может, всё серьезно.

— У тебя там не закрытый перелом, а открытый перелом! — ответил я шутливой цитатой и прикусил язык — совершенно не помню, в каком году вышел этот фильм? Мне-то казалось, что «Бриллиантовая рука» была всегда.

Я посмотрел на жену и наткнулся на непонимающий взгляд. В её глазах мелькнул испуг, брови полезли вверх, глаза округлились.

— Володечка, какой перелом на затылке?

Водитель хохотнул.

— Светлана Игоревна, это же из Бриллиантовой руки, жена Никулина… то есть Горбункова, так переживала. Я раз десять смотрел, и каждый раз смеялся до слёз. Это ж надо было такое снять!

Спрашивать, когда вышел фильм, я не стал. Всё-таки, собственной памяти недостаточно для комфортного существования в новом мире. Трудно без интернета — сейчас бы погуглить… Боюсь, таких мелких проколов будет еще много.

И тут же всплыла картинка из воспоминаний Медведева: я и Светлана расположились дома на диване. Света улыбается, а я смотрю на нее и любуюсь. На экране финал фильма «Ирония судьбы или с лёгким паром». Слова Жени Лукашина «мама, моя Надя приехала!» растрогали супругу до слез. А я улыбаюсь не из-за того, что происходит на экране, а из-за реакции жены. Странно, я так радуюсь там, в воспоминании, что она не бледна, что настроение у неё хорошее — впервые за долгое время.

Ясно, что Медведев любил свою жену. Он вряд ли заглядывал в чужое декольте, как я сегодня. Даже если там был четвёртый размер, как у Алевтины. Учту. Впредь надо быть осторожнее с женщинами. А мой моральный облик за тридцать пять лет, что прошли после перестройки, изрядно поистрепался.

— Остановитесь, здесь недалеко, пешком дойду, — сказала Светлана, похлопав водителя по плечу.

— Довези до дома. Это недолго, — возразил я.

Я ведь должен знать, где живёт Медведев. Непонятно, получится выудить адрес из его памяти или нет.

Сам же я помнил, что Медведев был телохранителем при Брежневе. Про следующих генсеков ничего не скажу, не помню. А вот при Горбачеве Медведев точно был начальником охраны. Читал статью в какой-то желтой газетенке — там писали о большом скандале, и что Горбачев уволил Медведева из восемнадцатого отделения девятого управления. Потом, в девяносто втором, несмотря на заступничество ветеранов, его совсем уволили из Конторы. Я тогда тоже не смог удержаться и был уволен, как, впрочем, многие. Горбачев знатно почистил КГБ.

Поселок Кратово находился недалеко от Заречья. В основном там были дачи работников аппарата ЦК. Забор по периметру, территория поселка охраняется. Дома для обслуги находились на въезде в посёлок. Четыре двух-трёх этажных дома, так называемые «брежневки» улучшенной планировки. Между ними затесалось несколько двухэтажек, построенных при Сталине. Волга остановилась у одного из них.

Светлана чмокнула меня в щёку на прощание.

— Тебя во сколько ждать?

— Не знаю. Неизвестно, когда освобожусь. Но постараюсь вернуться поскорее, — пообещал я. — Если что, позвоню.

И тут же подумал: а я ведь даже не знаю номер нашего стационарного телефона. Если захочу позвонить домой жене, то придется проявлять чудеса изобретательности.

Из Кратово мы выехали на кольцевую дорогу. Я поразился тому, какая она узкая. На обочинах, там где в двадцать пятом году понастроили человейников в двадцать пять-тридцать этажей, теперь тянулись вполне себе колхозные поля. Ухоженные, с комбайнами и грузовиками, в кузова которых сыпалось золотое зерно. Битва за урожай в полном разгаре!

С МКАДа свернули в Кунцево. С левой стороны увидел новые корпуса института кардиологии. Водитель остался ждать, а я бодро поднялся по ступеням. На входе меня остановил вахтер, в штатском, но с армейской выправкой. Я показал ему корочки.

— Евгений Иванович уже ждёт вас.

— Напомните, в каком он сейчас кабинете?

— Как и раньше, на третьем этаже приёмная, — вахтер нахмурился, а я обругал себя последними словами. Понятно, что директор института не будет сидеть в кабинете с номером на двери.

Чазов оказался энергичным человеком. Меня тут же отправили на электроэнцефалограмму. Прилепили к голове датчики, запустили громоздкую аппаратуру.

— Всё у тебя в порядке, Володя. Кроме ссадины на затылке, никаких повреждений. Даже сотрясения нет, — объявил мне Чазов через полчаса.

Он еще раз глянул на результаты обследования и хмыкнул:

— В рубашке родился.

Вдруг снова ожила память Медведева. Я сидел за столом в гостях у Чазова. Называл он меня без отчества, просто Владимиром, иногда Володей. Я же обращался к нему исключительно Евгений Иванович — Чазов был старше меня почти на десять лет. Вместе с нами за столом сидела и его супруга. Длинноносая женщина в очках. Тут же на диване с книгой устроилась девочка лет двенадцати, их дочь.

— Передавайте привет супруге. Как Лидия Викторовна? — спросил я, радуясь вовремя всплывшему в памяти эпизоду. — Как дочка? Иринка по прежнему не хочет продолжать семейную династию?

— Лидочка в порядке, поехала на конференцию. А дочка пока еще витает в детских фантазиях. Но, надеюсь, повзрослеет — поумнеет. А пока то в артистки собирается, то в армию летчицей. Вчера, представляешь, заявила, что хочет стать крановщицей и работать на стройке. И грустно, и смешно. Но возраст такой, ничего не поделаешь, — Чазов рассмеялся, но тут же серьёзно спросил:

— Как Леонид Ильич? Что с таблетками? По-прежнему принимает ноксирон? И запивает зубровкой?

Память Медведева снова всколыхнулась. Отозвалась на вопрос, который был для него принципиально важным. Я увидел, как разбавляю «Зубровку» водой и заменяю снотворное на безобидный кальций.

— Стараемся помогать, но сон у Генсека плохой. Может проснуться в час ночи и мы с ним разговариваем часа три-четыре, пока не заснет. — я помедлил секунду, потом добавил:

— Нина Александровна тайком подсовывает ему настоящие таблетки. Недавно поймали за этим.

— Плохо, очень плохо. Я уже сто раз пожалел, что приставил к Брежневу Коровякову. Но она такой скромной женщиной показалась. Знающая, опытная медсестра. И рекомендовали ее настоятельно.

— Кто рекомендовал?

— Гвишиани, зять Косыгина. Она очень хорошо показала себя, когда у Алексея Николаевича были проблемы с сердцем. Собственно, я у них дома с Ниной Коровяковой и познакомился, когда навещал Косыгина.

Я постарался обязательно запомнить эту фамилию — Гвишиани. Его связь с Коровяковой мне совсем не понравилась.

Попрощавшись с Чазовым, вышел в коридор. На лестнице не удержался, пустился почти бегом, перепрыгивая через две ступеньки. Уже был на первом, как споткнулся, опрокинул ведро и едва не сбил с ног санитарку.

— Прошу прощения, — начал я извиняться, поддержав женщину под локоть, и осёкся.

Передо мной стояла моя мама. Моя собственная мама! Женщина, родившая того самого Владимира Гуляева, которым я когда-то был!

Волнуюсь о чужой памяти, а с моей-то что стало? Я ведь даже ни разу за день не вспомнил о том, что в этом мире мои родители еще живы! Даже забыл о том, что мать до самой пенсии работала в кардиологическом институте санитаркой. Ездила туда через всю Москву, с двумя пересадками на метро.

— Осторожнее надо, — сердито сказала она. — Возраст у вас не тот. Серьезный мужчина, а через две ступеньки летите. У меня сын так же по ступеням носится, сломя голову.

А я смотрел в её лицо и не мог выдавить из себя ни слова. Вот буквально месяц назад я так же смотрел на это лицо, стоя на кладбище у её могилы. На портрете она тоже была молодой женщиной, лет сорока. Я сам выбрал такое фото для памятника. А здесь она живая, и такая родная, будто не расставались, и не минуло уже двадцать лет после её смерти.

Я молчал. А что бы я мог ей сказать? Медведев для нее чужой человек. Ещё раз извинился и вышел. Настроение испортилось окончательно.

На первом этаже почувствовал манящие запахи и чуть позже заметил вывеску буфета. В животе заурчало от голода. Время далеко за полдень, и единственной за сегодня чашки бульона с сухарями явно недостаточно для поддержки сил крепкого молодого организма. В кошельке имелось семьдесят пять рублей. Солидная сумма для карманных денег!

В буфете было чисто и довольно уютно. Четыре столика оказались свободны, за пятым устроился молодой парень в белом халате. Он читал «Комсомольскую правду» и пил чай из граненого стакана. Прямо над ним, на стене висел большой плакат. Румяная повариха держала в руках поднос с едой. Надпись гласила: «Культурное обслуживание советскому человеку гарантируем!».

Я взял картофельное пюре с котлетой и рассольник. Компот из сухофруктов и коржик. Картофельное пюре с котлетой обошлось мне в 38 копеек, рассольник стоил двадцать две, за коржик и компот отдал ещё восемь.

Я не гурман, не делаю культа из еды, и никогда не делал. Собственно, всегда воспринимал пищу исключительно как топливо для организма. Но, попробовав рассольник, от удовольствия закрыл глаза. Он был настоящим, правильным, как в детстве! Котлета и пюре тоже выше всяких похвал! Мама готовила так же… Сердце скрутило от ностальгии в тугой узел.

Сегодня вечер свободный, на службу только завтра утром, и я решил наведаться к себе домой. К себе молодому, к шестнадцатилетнему Володе Гуляеву.

— Ты так и сидел в машине? Тут буфет отличный на первом этаже, — сказал я шоферу, вернувшись в машину.

— Да пока вы тут ходили, можно пять раз поесть, — отшутился он. — Вас домой?

— Нет. До Киевской подбрось, дела ещё есть. Ждать не надо, сам до дома доберусь.

— Тогда утром за вами подъеду. Рябенко распорядился, чтобы я возил вас, пока вашу копейку починят. Жалко машину, движок зверь, форсированный! Оно понятно, по спецзаказу сделана, итальянская сборка. Под двести разгоняется, да? А по виду и не скажешь… — в его голосе слышалось сожаление и даже зависть.

Прапорщик был молод, явно часто возил Медведева, но я так и смог выудить из памяти его имя. Надо будет что-то с этим делать. Упражнения какие-то или начать медитировать? Можно заняться прямо сейчас, все равно в дороге нечего делать. Я закрыл глаза и, пока ехали до Киевской, усиленно пытался вызвать память человека, в тело которого я попал. Пожалуй, джина из бутылки вызвать проще! Так ничего полезного и не вспомнил.

Завтра предстоит заступить на сутки в охрану Брежнева. Может быть, есть какая-то инструкция, регламент?

Подождал, пока отъедет Волга, спустился в метро. Даже непривычно как-то — нет людских толп, к которым уже давно привык. Нет назойливой рекламы на каждом свободном участке стены. Вагоны тоже без рекламных наклеек. Подсознательно ожидал увидеть плакаты с пропагандой. Например, «Молодой инженер, в цех!» — и сияющий интеллигент облачается в рабочий комбинезон. Или сосредоточенный сталевар у доменной печи и лозунг «Ударный труд — оплот оборонной мощи СССР». Надо же, как замусорили мозги сериалы последних лет. Что не фильм о СССР, то пестрит такими постерами. Даже я, в семьдесят шестом году уже шестнадцатилетний, подзабыл об этом. Что уж говорить о молодых девочках и мальчиках, которые про Советский Союз знают только по рассказам. Но кино снимают регулярно, формируя у зрителей совсем другую картину советской реальности.

Капотня. Рабочий район с видом на Московский нефтеперерабатывающий завод. Район моего детства и юности. Первое, что увидел из окна автобуса — горящие факелы над трубами. В открытую форточку пахнуло характерной гарью. Словами не передать химический запах, накрывавший район. Эх…

Решил срезать, пошёл мимо гаражей. Завернув за угол, даже не успел остановиться, как увидел кулак, летящий мне в лицо. Тело отреагировало мгновенно. Ушёл от удара, отбил следующий… Потом — захват. Заломил руку нападавшему и припечатал его лицом в двери гаража. Он застонал и мешком сполз на землю. Второй подонок, до сих пор меня не замечая, пинал свернувшегося в калачик паренька. Мальчишка прижал колени к животу и обхватил голову руками.

Меня просто переклинило! Лежачего не бьют. Никогда, ни при каких обстоятельствах! Этот закон я вынес еще из своего дворового детства. А здесь двое пьяных молотили десятилетнего пацана.

Схватил подонка за шкирку, приподнял его правой рукой, левой несколько раз ударил по почкам. Пьяница взвыл:

— Аааа!!! Мужик, ты чё, охренел⁈ Мы за дело… Пацана жизни учили…

— А ну брысь отсюда, учителя! Ещё раз увижу здесь — ноги их жопы выдерну.

Они кое-как встали на ноги, и шатаясь, побрели прочь. Еще бормотали что-то недовольно, один обернулся даже.

— А ну быстро слиняли! Ускорить вас⁈ — рявкнул я вслед. Их будто ветром сдуло.

— Ты живой? — я поднял мальчишку на ноги. Вроде цел. По крайней мере, лицо не разбито. — Чего они до тебя докопались?

— Они не докопались, они закопать обещали, если денег не принесу. А у меня денег нет. Было двадцать копеек, но их Витька ещё в школе забрал…

— А ты так сразу и отдал?

Мальчик нахмурился, сжал кулаки:

— Просто я новенький и потому друзей у меня пока нет. Но драться умею. Просто нечестно, когда Витька с друзьями, а я один… А эти мужики так и вообще взрослые были. Как с ними драться? Тоже нечестно!

Мальчишка мне понравился. Упрямый воробей! Малой ещё, но характер уже правильный. Хорошо воспитывает отец.

— Отцу расскажи про этих доходяг пьяных. Он заступится.

— Нет у меня отца, — мальчик продолжал хмуриться. — И не было никогда.

— Прости, не знал. Тебе сколько лет?

— Десять в Новый год будет, — ответил мальчишка, а я мысленно выматерился. Вот ведь уроды! Ещё бы на детсадовца напали!

— Где живёшь?

— Тут недалеко. Домой торопился, решил срезать через гаражи. Ну и нарвался на этих. Давай деньги, говорят, на выпивку не хватает. Мы раньше в Зеленограде жили, там таких пьяниц не было. И друзья у меня там остались все. Сюда недавно переехали. Вот блин, куртку порвал, и в грязи… Мать ругаться будет.

Мальчик шмыгнул носом. Было видно, что он едва сдерживает слёзы.

— Пойдем, покажешь где живёшь. Провожу тебя, чтобы ещё кто не пристал. И не хнычь, с матерью поговорю, чтобы не ругала. Портфель бери.

Парнишка сгреб старенький потёртый портфель. Было видно, что не первый год ходит с ним в школу.

Мы прошли мимо гаражей, к многоэтажному дому. Поднялись на лифте на девятый этаж. Мальчишка пошарил по карманам, поднял на меня взгляд. Губы дрожали.

— Ключ потерял, — прошептал он.

— И что, открыть некому? Дома есть кто?

— Мамка. Но она ругаться будет.

Я вздохнул, представив матрону в бигуди и фланелевом халате.

— Не дрейфь, прорвёмся, — ободряюще потрепал мальчишку по плечу и нажал кнопку дверного звонка.

За дверью послышались шаги, щелкнул замок.

— Пашка, ну наконец-то! Я уже в милицию хотела звонить! — воскликнула женщина, увидев сына. Потом подняла на меня взгляд и осеклась.

— Владимир Тимофеевич… — прошептала она, — а вы здесь как?..