17. Артём и Рина

Артём

Никогда не считал себя кровожадным. Наоборот: предпочитал дела решать миром. Дипломат, а не вояка. Может, поэтому всё во мне противилось семейной традиции идти по стопам отцов и дедов, что из поколения в поколение выбирали профессию военного.

Сейчас же я готов был убивать. Нагнуть. Сделать больно. Зажать руку в захвате, чтобы эта холёная морда скривилась, краснела, изошла потом. Чтобы гусь этот упал на колени и противным голосом просил о пощаде.

Никто и никогда не будил во мне такую тёмную ярость. Меня удерживало одно: моя карьера телохранителем бесславно закончится, не начавшись. А я не собирался отсюда сваливать, пока не выясню, почему моя девочка живёт с подобным уродом.

Ей нравится скотское отношение к себе? Вряд ли. Она не такая. То, какой она была той ночью, говорило о другом. Я десять раз уже оправдал её за измену, за неподобающее поведение.

Кажется, я восхищался её храбростью. Моралисты меня бы не поняли. А её бы осудили и приговор суровый влепили. Я же сейчас думаю лишь об одном: как она вляпалась в такого мужа. Что заставляет её быть с ним рядом и терпеть скотское к себе отношение?

Рина. Её зовут Рина. Не Катерина, как цедит её мудак. Не Екатерина — слишком холодно и по-царски величественно. Не маленькая Катя, а Рина. Я уверен: она не зря себя назвала именно так — отличительно, непривычно. Это что-то глубоко личное. Такое не скажешь всем. Мне сказала. Может, потому что знает, кто я? И думает, что я не знаю, кто она? Да я, если бы до этого не узнал, сегодня бы точно догадался по голосу.

Это как ловить лучи солнца лицом. Тёплые поглаживания. Мягкие прикосновения. Я не знаю, как сохранить лицо и удержать себя подальше от женщины, к которой меня неумолимо тянет.

А ещё этот Марков — настоящий маньяк. Камер везде натыкал столько, что впору подумать о его больной голове. Даже в ванной стоят. Хорошо хоть в туалете нет.

Я слышу, как он ругается с кем-то по телефону. Голос у него гавкающий, как у злобного пса. Что-то летит и разбивается о стену. Наверное, тот же телефон. А может, он вазочкой какой-нибудь запустил.

Он вылетает, волосы растрёпаны, морда пятнами, взгляд безумный. Никогда не интересовали страсти в мире большого бизнеса, но сейчас бы я не прочь быть в курсе событий. Они касаются не только Маркова. Что настолько могло его заставить обосраться? От него же воняет страхом за километр.

— Я вынужден уехать. Все инструкции ты знаешь, — бросает он мне. — С тобой остаются двое, будут охранять снаружи. Катерина! — кричит он и широким шагом направляется в спальню.

Я выхожу вон из дома. Мне нужно остыть и подумать. И лучше не видеть и не слышать, что этот гусь будет творить там, за закрытыми дверьми.

Я не знал, что будет так тяжело. Зачем, зачем я влез во всё это? Даю себе мысленно пинка. Я знаю, зачем. Но очень важно знать, что об этом думает та, ради которой я сунулся не пойми куда.

Рина

Алексей уехал. Свалил. Бегал по комнате, махал руками, бормотал проклятия, шипел на меня, но, слава богу, не стал ни руки распускать, ни трахать. С него бы сталось. Что-то подсказывало мне: ему сейчас даже не до секса, которым он всегда снимал любое напряжение. Видимо, есть в жизни вещи, способные и у Маркова отбить охоту спариваться.

Я давно научилась пропускать мимо ушей его бешенство. И то, что он говорит в минуты помутнения. Важно сидеть не шевелясь. Не задавать вопросов, чтобы не провоцировать. Тогда есть шанс избежать его гнева.

— Сиди тихо и не высовывайся. Дальше ворот — ни шагу. В доме еды хватит на месяц. Тебе и тем бугаям, которых я оставляю с тобой. Они тебя защитят, вдруг чего. Вернусь — проверю! — грозит Марков мне кулаком, а я сижу со взглядом куклы и кивнуть боюсь.

Когда он уходит, я кутаюсь в плед и прикрываю глаза. Что за дичь он нёс? Месяц? Он исчезает на месяц? Я, наверное, что-то прослушала или не так поняла, но было бы здорово, если б мой персональный монстр свалил подальше и исчез хоть на какое-то время. Я так устала. Но он никогда не покидает меня на долгий срок.

Ему постоянно нужен секс и разрядка. Он питает слабость к жестокости, но статус и положение не позволяют Алексею светиться и насиловать или избивать каких-то левых баб или проституток. Как он говорит — всегда найдутся доброжелатели, что изваляют его доброе имя в дерьме.

Зато дома можно всё. У него есть персональная отдушина, куда можно слить и сперму, и своё плохое настроение. Почесать кулаки и унизить, когда душа требует размахнуться широко.

Я зарываюсь поглубже в плед, и непрошенные воспоминания жалят меня осами, злыми шмелями атакуют измученный мозг. От них бы я тоже избавилась, если бы могла. Но память не поддаётся уговорам. Она живёт, чтобы я помнила.

Ничего не изменилось после того, как он заявился ко мне с цветами. Словно и не было его прихода. Будто и не сидел Марков на нашей кухне и не пил чай. Я терялась в догадках. Мучилась неопределённостью. Хотелось вопросы задать, что это значило? Может, он просто приходит вот так к сотрудницам, как ходят учителя по домам, чтобы узнать, в каких условиях проживают их ученики?

Но я не смела спрашивать. Зачем? Ничего не произошло такого, чтобы я почувствовала: Алексей Степанович относится ко мне по-другому. Изменилось лишь одно — моя зарплата. Она стала значительно выше.

У меня появилось больше работы. Я получала какие-то премии, а немного позже повысился оклад. Я всё это объективно заслужила. Особенно, если учитывать, сколько сил приходилось вкладывать на благое дело процветания его компании.

Никто, ни одна душа не могла меня упрекнуть в том, что я получаю деньги за красивые глазки или особое расположение начальства. Марков относился ко мне, как и прежде. Лишь иногда я ловила в его глазах жадный интерес. Голод. Правда, эти моменты были столь редкими, что я убеждала себя: показалось. Я выдумываю то, чего нет и не может быть.

Ляля училась в выпускном классе. У Ляли всегда были проблемы. Из нас двоих — она красивее, привлекательнее, но и характер не сахар. А поэтому вечно находила на свою голову проблемы.

В тот период она переживала сложную влюблённость, а я из-за вечной занятости мало уделяла ей внимания, поэтому пропустила, когда всё зашло слишком далеко.

Вспыльчивая и резкая, Ляля не терпела никаких увещеваний, плохо поддавалась всякого рода душевным беседам. Часто замыкалась в себе и не спешила делиться откровенным.

Нам пришлось сделать аборт. Нам — потому что я никогда не отделяла себя от сестры. Всё, что у нас случалось, мы переживали вместе. По-другому и быть не могло: она — единственное, что осталось у меня от семьи.

Это было Лялино решение. Я колебалась. Но ей было всего лишь семнадцать, предстояло окончить школу, поступить в институт. Не знаю, как бы мы справились с ребёнком. Ляля в то время мамой быть не пожелала.

А потом у меня случилась поездка за границу — не первая, но знаковая. Мы отправились на важные переговоры с Марковым. Он всё продумал, всё рассчитал. Там, в гостиничном номере, случилось неожиданное для меня и закономерное для него.

Он не настаивал, но намекнул, а я не смогла отказаться. Слишком уж ослеплена была этим мужчиной. Слишком долгой и болезненной казалась моя любовь к нему.

— Если ты не хочешь, ничего не будет, — сказал Алексей мне тогда. Как сейчас я жалею, что не отступила, не струсила. Но в тот миг я желала его, любила. В моих мечтах и грёзах он был совершенен, прекрасен, мужественен. Эталон мужчины, вылепленный из того, что я могла наблюдать. Я ничего не знала о нём как о мужчине. Я знала его только как руководителя.

Я сама шагнула навстречу. Сама прижалась губами к его губам. Своими руками оплела его плечи и позволила снять с себя одежду. Впрочем, тот раз был почти идеальным. Алексей, когда хотел, умел быть и милым, и добрым. Умел сдерживать себя и контролировать. Потому что ему приходилось прятать пороки поглубже.

К слову, он был не особо ласков, но тогда мне даже нравилась его резкость, страсть, необузданность. Великолепное тело — большое и сильное. Он любил да и любит его демонстрировать. Широкие плечи, пресс, узкие бёдра, большой член.

Он мял меня как глину, но я тогда не понимала: его цель была не возбудить меня, а распалить себя. Он навалился, выбивая дух и вонзился в меня точно и почти безжалостно. Его размер не совсем то, что нужно женщине, у которой миллион лет не было секса.

Он сделал мне больно, но я уговаривала себя потерпеть. Убеждала себя, что приспособлюсь — слишком уж он большой и напористый.

Алексей ломился в меня с яростью медведя, что, ломая кусты, лезет напролом. Это было долго. Под конец я даже что-то почувствовала, но ничего не успела — он кончил в меня, но ещё продолжал двигаться рывками, доставая чуть ли не до гланд.

— Надеюсь, ты принимаешь контрацептивы? — спросил он меня, когда отошёл.

Я не принимала. Почувствовала себя виноватой. Но как-то я и не думала, что у нас случится секс, тем более — незащищённый. Как-то я не тем местом думала, но оправдываться не стала.

— Я думал, ты девственница, — погладил он меня по щеке костяшками пальцев. И что-то такое звучало в его голосе… Кажется, он был недоволен, что я в двадцать шесть оказалась не невинной.

— У меня был всего лишь один мужчина. Давно, — решила я то ли покаяться, то ли пооткровенничать с Марковым. А может, и оправдаться. — Мне как-то было не до мужчин. Гибель родителей, Ляля на руках.

— Я тебя не виню, — снова провёл он костяшками по лицу. Покровительственно, небрежно. — Но ты же понимаешь, что передо мной как на ладони? Я наблюдаю. Вижу. Полное отсутствие личной жизни. Наверное, поэтому я подумал. Но это неважно, правда.

На самом деле, ему было важно. Ему всегда были важны мелочи, какие-то штрихи, знаки. Он умел всё это замечать и делать собственные выводы.

Та командировка стала знаковой. Поимев меня раз, Марков счёл, что я его собственность. Безоговорочная. Правда, в то время я и не сопротивлялась. Всё ещё любила. Подчинялась. По-своему растворялась в человеке, чей образ боготворила слепо, как фанатик. Для меня он стал первой и единственной любовью, поэтому я позволила его болоту засосать себя.