54. Рина

Я чувствовала себя плохо. Может, не привыкла работать — не знаю. Мне всё время хотелось спать. А ещё голод… Бесконечно хотелось жрать. Именно так — в грубой форме. Я чувствовала себя очень голодной. Отощавшей. Но не могла себе позволить запихиваться едой, которую приходилось теперь делить на двоих.

Я жила, как натянутая струна. Постоянно считала копейки, пыталась что-нибудь выгадать, выкрутить. Пройтись пешком, чтобы не тратить деньги на маршрутку. Плохая идея, но других у меня не было.

Не могу сказать, что я отчаялась или опустила руки. Просто силы словно истаяли. Хотелось уснуть, окуклиться, впасть в анабиоз. Но я не могла себе этого позволить. Дома меня ждали старый пёс, изломанная судьбой Ляля и Артём.

Как ни странно, именно это меня держало на плаву. Только благодаря им я продолжала двигаться и плыть против течения.

Ляля… С Лялей было всё сложно. Выбравшись из клиники, она стала почти нормальной. Больше она не прятала лицо, не казалась заторможенной, но по прежнему оставалась малоразговорчивой и замкнутой в себе.

— Нет, — сказала она, когда я предложила навестить Серёжу, её сына.

Вот так — кратко и категорично.

— Он твой сын, — попыталась я мягко напомнить ей.

А может, хотела подтолкнуть к откровениям. Ведь я до сих пор ничего не знала о тайной стороне Лялиной жизни. Не то, чтобы меня разбирало любопытство. Скорее — желание понять её. Отогреть, если понадобится. Но она не желала приоткрывать дверцу своей души и выдавать свои секреты не спешила.

— Нет, — резко, с надрывом. И отвернулась к окну. Это означало: разговор окончен. И я не смела больше настаивать.

Мы ссорились из-за Ляли с Артёмом. Скорее, бодались. Это ссорами назвать нельзя. Так, мелкие стычки. В глубине души я признавала правоту Артёма, но не хотела говорить об этом вслух.

Ляля жила подобно случайному пассажиру, что сел в чужой поезд да и поехал, куда глаза глядят. Не сопротивляясь, но и не делая ничего, чтобы как-то изменить ситуацию.

— Она паразитирует, — настаивал Артём. — Пора бы ей хотя бы самые простые вещи делать.

— Пусть отойдёт, не торопи её, — возражала я, понимая, что между Артёмом и Лялей что-то происходит за моей спиной.

Я поняла это в тот день, когда пришла и застала в доме чистоту, порядок, еду и неуловимое напряжение. Воздух наэлектризован.

В тот день Артём впервые не пришёл ночевать. А я лежала без сна и ждала. Смотрела в потолок и ничего разумного в голову не приходило. Только ревниво-страшное. За недолгое время я прикипела к нему душой. Он стал мне необходим. Этот мужчина — часть моей сложной конструкции по выживанию. Выдерни эту деталь — и всё рухнет, рассыплется на части.

Он был моей опорой. То, ради чего стоило бороться и не сдаваться. И я шла вперёд, хотя очень хотелось упасть. Куда угодно. Но лишь бы подальше от Юджина.

— Ты бы смогла от него отказаться? — спросила меня Ляля несколько дней спустя.

Всё это время Артём избавлял меня от домашних дел. Я почти сразу поняла, что он всё делает сам. Ляля не стремилась помогать. Ни мне, ни ему. Но я не теряла надежды, что однажды она вынырнет, начнёт шевелиться, жить по-настоящему, а не витать в каком-то своём узком пространстве.

— От кого? — спросила осторожно. Потому что она могла иметь в виду как Артёма, так и маленького Серёжку.

— От мужика своего очередного.

Это была совершенно другая Ляля. Жёсткая, язвительная, глаза колючие. Не разговор получался, а почти приказ. Посыл бросить, отречься. Во имя чего? Во имя самой Ляли? Стать служительницей её эго?..

— Он не очередной, а единственный, — мне хватило твёрдости, чтобы дать понять: у меня тоже есть собственное личное пространство.

— А как же Алексей? — скривила она губы в усмешке. — А как же тот, кто лишал тебя девственности?

Она била меня словами. Секла, словно розгами. И я не понимала: за что? Вглядывалась в изуродованное лицо, пытаясь добраться до какого-то подспудного смысла.

Как хорошо, что она не знает о других. О тех, на кого я охотилась от отчаяния. Одним из них оказался Юджин — мой незримый палач, что наблюдал и насмехался. Выжидал, когда я обессилю и приползу просить милостыню. Как хорошо, что Ляля об этом не знает…

— Тебе не кажется, что ты позволяешь себе лишнее? — мне всё же хватило духу ответить ей мягко и почти спокойно. — Я никогда не упрекала тебя за то, что ты без конца влипала во всякие истории, связанные с мужчинами. Ни разу.

— Но ты всё время помнила об этом и сейчас ткнула, чтобы я понимала: ты не лезла, нечего лезть и мне.

Для той, что разговаривала односложными словами и короткими предложениями, Ляля слишком хорошо излагала мысли. Гладко и трезво.

— Ты как будто винишь меня за то, что с тобой случилось. Если я действительно виновата, я хочу это понимать и слышать. Ну же, Ляля, поставь все точки над «i». Расскажи же наконец, что заставляет тебя относиться ко мне потребительски, словно я тебе задолжала на всю оставшуюся жизнь.

— Это он обо мне гадости наговорил? — вспыхнула она факелом. У неё даже румянец на щеках запылал.

— Артём никогда не говорил о тебе гадости. И если ты забыла, это он тебя вытянул из той клиники, куда засунул Алексей. Засунул навсегда, как я теперь понимаю. И не собирался ничего делать. Ни пластику твоего лица, ни ремонт твоей души. И если бы не некоторые обстоятельства, ты бы уже была на пути избавления от шрамов.

Ляля насторожилась, как собака. Плечи у неё заострились.

— А поподробнее? О некоторых обстоятельствах? Ты так и не рассказала, почему оказалась на улице. Живёшь не в своей квартире. У Алексея было много денег. Где это всё? Ты батрачишь почти как и раньше. Но тогда мы выживали. Что теперь?

— Слишком много вопросов, — я тоже умею улыбаться криво. — Ничего нет, Ляля. Ничего не осталось. Алексей попал в плохую историю. Сгинул сам, и всё его богатство, бизнес отошли другим людям. Но, может, это и к лучшему. Есть я и мои руки. Есть съёмная квартира и чужая собака. Есть ты и Серёжа. Есть Артём. Всё остальное — уже не моё.

— Почему же твой святой Артём не помогает, а позволяет тебе тянуться изо всех сил?

— Потому что таковы условия моей свободы. И не спрашивай меня больше об этом.

— Не скажешь? — зло щурит глаза Ляля.

— Прости, но нет.

Она медлит. Внутри неё что-то клубится тёмное — я так чувствую. Но она не даёт этой грязи прорваться. Пожимает плечами. Снова смотрит в окно.

— Как знаешь, — говорит почти безразлично. — Это твой выбор. Не жди, что я буду тебе помогать.

— Я и не просила. Ни разу, — обращаюсь я к её спине. — И мне всё же хотелось бы знать, за что ты со мной так.

Но Ляля молчит. Ляля снова придуривается бездушным манекеном и делает вид, что я — пустое место.

Я отступаю. Не знаю, как выколотить из неё правду. Наверное, это невозможно. По крайней мере, для меня. Но должен же однажды вызреть и выйти гной из этого нарыва? Или он уйдёт в глубину, отравит её окончательно, не даст нам шанса понять друг друга?

Время. Всегда и во всём время выигрывает. А вместе с ним тот, кто умеет терпеливо ждать. Я повторяла эти слова как молитву.

А ещё через день случилось непредвиденное. То, чего я никак не могла ожидать.

Это была суббота, выходной день. Мы вышли на улицу — я, Ляля и Мао. Погулять, подышать свежим воздухом.

Два дня мы делали вид, что никакого разговора не было. Всё вернулось на круги своя. Мы вместе ели, гуляли с собакой. Вот и сейчас я спросила, а Ляля не отказалась от прогулки.

У нас маршрут почти всегда один — парк через дорогу. Небольшой и не очень аккуратный. Летом там, наверное, любят отдыхать мамочки, бабушки и дети. А сейчас — вот такие, как мы, собачники, бродят. Пересекаемся с ними изредка.

Сегодня парк пуст. Холодно. Ветер. Срывается снег. Небо свинцовое висит низко, хмурится недовольно. Почти как Ляля.

Он, как всегда, вынырнул неожиданно. А может, я упустила момент, когда он появился в парке. Я задумалась, а когда подняла глаза — шагает. Полы его чёрного пальто развеваются, как пиратский флаг. На непокрытую голову падают снежинки. Он вглядывается в меня пристально, изучающе, с холодным интересом исследователя.

В горле тут же начинает зашкаливать пульс — бьётся с сумасшедшей скоростью. Я что-то сделала не так? Провинилась? Ещё ведь не прошло трёх отпущенных мне месяцев. Слегка за два перевалило. (3303c)

Я вижу, как переводит взгляд с меня на него Ляля. В голове моей взрываются петарды.

— Юджин… — почти беззвучно шепчут онемевшие губы, а затем перед глазами становится темно.

Я царапаю воздух пальцами, пытаясь удержаться. Но темнота наваливается, как насильник. Прижимает меня к земле, кружит голову. И я сдаюсь. Позволяю ей овладеть мною. Плыву по вязким волнам дурноты и падаю, падаю на дно, приминая собою снег.