Глава 6

Тишина, повисшая над эшафотом, давила сильнее, чем руки стражников минуту назад. Она была почти осязаемой, густой, вязкой, забивающейся в уши и горло. Ветер стих, словно сама природа затаила дыхание. Даже вороны, до этого кружившие над башнями и оглашавшие предрассветное небо хриплым карканьем, замолчали, рассевшись по карнизам чёрными неподвижными силуэтами.

Я смотрела на своё запястье, не в силах отвести взгляд.

Чёрные линии, проступившие на бледной коже с такой болью, что я едва не потеряла сознание, перестали пульсировать и застыли сложным, завершённым узором. Рисунок напоминал переплетение терновника с рунами.

Острые углы, плавные спирали, символы, похожие одновременно на древние письмена и на что-то органическое, живое. Смысл их ускользал от понимания, но вызывал смутную тревогу где-то под рёбрами, в том месте, где, по ощущениям, должна находиться душа.

Жжение сменилось ощущением холодной тяжести, будто на руку надели невидимый свинцовый браслет. Кожа вокруг метки казалась онемевшей, чужой.

Я подняла глаза, ожидая, что палач сейчас приведёт приказ в исполнение, что топор обрушится на моё запястье, отсекая руку вместе с этой странной меткой или сразу в мой череп, с паникующим внутри мозгом. Вот сейчас он отдаст команду, и всё закончится так, как должно было закончиться с самого начала.

Но он бездействовал.

Палач — эта гора мышц под бурым кожаным фартуком, заляпанным пятнами, о происхождении которых я предпочитала не думать — медленно опустил топор. Лезвие, ещё секунду назад занесённое для удара, глухо стукнуло о деревянный настил. Звук получился каким-то жалким, будничным.

Он сделал шаг назад, потом ещё один и ещё. Его поза изменилась разительно: исчезла напряжённость хищника, готового нанести удар, осталась лишь настороженная выжидательность наёмного работника, у которого вдруг отменили заказ. Хотя приказ о казни никто не отменял.

Он смотрел на мою руку сквозь прорези в мешковине, скрывавшей его лицо. Я не видела его глаз, но чувствовала этот тяжелый взгляд. Потом он медленно перевёл взгляд на инквизитора. Поворот головы говорил яснее слов: он ждал новых указаний и точно знал, что происходящее выходит за рамки его понимания.

Хватка на моих плечах ослабла. Стражники, которые волокли меня сюда как мешок с костями и швыряли на колени перед плахой без тени жалости, теперь отступили. Их руки разжались, соскользнули с моих плеч, словно я вдруг стала раскалённой.

Краем зрения увидела, как они переглядывались, обмениваясь взглядами, в которых читались одинаковые вопросы без ответов. Один из солдат, молодой парень с рябым лицом и жидкими усами, покосился на моё запястье.

В воздухе повисло густое замешательство, тягучее и липкое. Я знала это ощущение. Так бывает на месте преступления, когда оперативная группа находит труп там, где по всем данным должен быть тайник с деньгами. Сценарий сломался, и никто из присутствующих не знал нового текста.

Кассиан де Мор стоял ко мне ближе всех.

Он медленно выпрямился, разжимая кулак, который сжимал так сильно, что костяшки побелели. На его ладони остались багровые полумесяцы от ногтей. Черты его застыли пугающе неподвижной маской, но грудь поднималась и опускалась слишком резко для спокойного человека. Внешняя броня его спокойствия истончилась до прозрачности. Казалось, одно неверное движение, лишний звук — и он сдетонирует, разрывая реальность в клочья. Он не дышал, запирая внутри что-то первобытное и страшное, чему явно не стоило вырываться наружу.

Он сделал глубокий, шумный вдох, втягивая сырой утренний воздух через нос, словно пытаясь успокоить бурю внутри себя, загнать обратно в клетку зверя, рвущегося на свободу.

Его взгляд был прикован к чернильному узору на моей коже. Он смотрел на метку долгих несколько секунд, и в его нечеловеческих глазах с вертикальными зрачками мелькали тени. Потом он медленно, словно это требовало усилия, перевёл взгляд на моё лицо.

Взгляд его стал острым. Так смотрят на бомбу, которая только что начала тикать.

— Встать, — произнёс он.

Слово вышло шершавым, царапающим воздух. В голосе была хрипотца, которой я не слышала раньше, но в ней не было намёка на слабость, только голая, звенящая сталь приказа.

Я попыталась подняться. Тело слушалось плохо, словно связь между мозгом и мышцами нарушилась. Колени дрожали, мышцы налились свинцовой тяжестью, каждое движение давалось с трудом, будто я двигалась под водой.

Я качнулась, теряя равновесие и инстинктивно ища опору. Рука скользнула по воздуху, не находя ничего.

Ближайший стражник на автомате дёрнулся было поддержать, но его ладонь зависла в сантиметре от моего локтя, так и не коснувшись ткани. Он замер, словно налетел на невидимую стену, а потом отдёрнул руку резко, судорожно, словно обжёгшись. Его лицо побледнело, и он затравленно покосился на Кассиана.

— Я сказал, встать, — повторил де Мор, не удостоив солдата даже взглядом. Его глаза были прикованы ко мне с пристальностью снайпера. — Сама.

Стиснув зубы до скрежета, я упёрлась ладонью в шершавые, пропитанные влагой доски эшафота. Дерево было холодным и склизким под пальцами, но я использовала его как опору, заставляя ватное тело слушаться.

Я выпрямилась медленно, рывками. Эшафот качнулся под ногами и замер.

Я стояла. Шатаясь, но стояла.

— Куда её, милорд? — голос стражника постарше прозвучал ломко и неуверенно. Он силился сохранить строевую выправку, но глаза его бегали, избегая встречаться с моими. — Обратно в нижние казематы?

Кассиан молчал. Он смотрел поверх наших голов, туда, где серые шпили протыкали мягкое брюхо серых облаков. Желваки на его скулах ходили ходуном, перекатываясь под кожей.

Тишина затягивалась, становилась невыносимой. Стражники переминались с ноги на ногу, не смея её нарушить. Палач так и стоял в стороне, превратившись в ещё одну статую на этой площади.

— Нет, — наконец уронил де Мор. — В нижние уровни ей теперь дорога закрыта.

Сержант моргнул, явно не понимая.

— Тогда… в общие камеры, милорд? В крыло для особо опасных?

Инквизитор медленно повернул голову плавным, почти змеиным движением. Его взгляд, холодный и пустой, пригвоздил стражника к месту.

— Ты оглох? Или ослеп?

Стражник судорожно сглотнул.

— Нет, милорд. Но она же…

— Закрой рот и исполняй приказ.

Кассиан шагнул ко мне, разрывая дистанцию, но остановился на границе личного пространства, не переступая невидимую черту. Волна запаха сандала накатила удушливым прибоем.

Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Между нами, казалось, потрескивал наэлектризованный воздух.

— В северную башню, — уронил он наконец, и приказ этот повис в воздухе ледяной глыбой, не допускающей возражений. — В мои личные покои.

Что? Я не ослышалась?

Я видела, как стражники переглянулись, как у одного отвисла челюсть и он поспешно захлопнул рот.

— В ваши… покои, милорд? — переспросил он, и в голосе его звучало неприкрытое изумление. — Но устав чётко предписывает… заключённые не могут содержаться в жилых помещениях офицерского состава…

— Устав писал я, — оборвал его Кассиан. Голос резанул воздух, как хлыст. — И я же решаю, когда делать исключения. Выполнять. Немедленно. Головой за неё отвечаете лично.

Он резко развернулся, взметнув полами чёрного плаща, и зашагал прочь, не оглядываясь. Сапоги его гулко стучали по ступеням, потом по мокрой брусчатке двора.

— И лекаря в покои, — донеслось уже снизу. Голос эхом отразился от камней. — Если она издохнет от истощения до того, как я разберусь с этой дрянью…

Он остановился у арки, ведущей во внутренние дворы, и полуобернулся. В предрассветном сумраке его профиль казался нечеловеческим.

— …вы сами ляжете на плаху вместо неё. И поверьте, я позабочусь, чтобы это была не быстрая смерть.

Он исчез в арке, и темнота проглотила его. Только звук удаляющихся шагов ещё какое-то время разносился эхом, пока и он не растворился в тишине.

Стражник судорожно сглотнул, провожая взглядом спину начальства. Я видела, как по его виску скатилась капля пота, несмотря на утренний холод.

Потом он повернулся ко мне.

В его позе больше не было хозяйской уверенности тюремщика. Ни грубости, с которой меня волокли по коридорам и швыряли на колени. Только осторожность сапёра, которому вручили тикающий механизм неизвестной конструкции.

— Прошу следовать за мной… — он запнулся, подбирая слово, как человек, который вдруг понял, что все привычные обращения больше не подходят. Губы его сжались, разжались, и он выдавил с видимым усилием: —…леди.

Это «леди» с трудом протиснулось сквозь его зубы и упало между нами тяжёлым, скользким камнем. Оно казалось здесь неуместным, как жемчужное ожерелье на гниющем трупе. Ещё пять минут назад я была грязью под их сапогами, ведьмой, приговорённой к смерти.

А теперь — «леди».

Я обхватила правое запястье левой рукой, пряча метку от посторонних глаз. Кожа под пальцами горела тусклым, ровным жаром.

Что бы ни означала эта ерунда, она только что спасла мне жизнь.