Глава 8

Я смотрела на него и не чувствовала страха.

Страх выгорел ещё на эшафоте, когда я стояла на коленях перед плахой и смотрела на зазубрины топора.

Он выгорел дотла, оставив после себя лишь холодный, почти медицинский интерес. Особый профессиональный цинизм, который нарабатывается годами службы в убойном отделе. С таким выражением лица психиатры в Институте Сербского наблюдают за буйным пациентом в острой фазе обострения: без лишних эмоций, отстранённо фиксируя симптоматику для истории болезни.

Передо мной стоял красивый мужчина. Объективно красивый, если отбросить всё, что я о нём уже знала. С той порочной, хищной грацией, которая заставляет женщин терять голову на первом свидании, а потом находить эту голову в лесополосе за городом, отдельно от тела, когда поисковые группы прочёсывают местность с собаками.

Почему самые страшные маньяки всегда так чертовски фотогеничны? Это вопрос, который не давал мне покоя ещё со времён стажировки.

Тед Банди был обаяшкой, по которому сохли секретарши суда во время процесса. Женщины писали ему любовные письма в камеру смертников, умоляя о встрече, пока он ждал казни за тридцать с лишним убийств. Или наш Валерий Логвинов из Новосибирска. Он, конечно, не пользовался внешностью для охоты, предпочитая нападать на жертв со спины в тёмных переулках, но одна из свидетельниц на допросах твердила одно и то же как заведённая: он был «жутко красивым», и она бы ни за что не поверила, что такой может убить.

Природа словно компенсирует внутреннее уродство внешней притягательностью, создавая идеальную ловушку для доверчивых дур. Эволюционный парадокс, над которым ломают головы криминальные психологи.

И этот — не исключение из правила.

Он стоял посреди своих стерильных покоев, где каждая книга знала своё место, и на полном серьёзе вещал о «крови дракона», «чёрных душах» и «истинных парах». Для меня, человека, который восемь лет провёл в окружении протоколов, экспертиз и доказательной базы, это звучало как классический бред величия, густо замешанный на сектантских догмах и подкреплённый харизмой лидера.

Идеальная идеологическая база для любого зверства. Я видела такое не раз.

Очень удобно верить, что твои жертвы — бездушные твари, недостойные называться людьми. Тогда их можно пытать, ломать, убивать и сжигать заживо, чувствуя себя не мясником, а санитаром леса, выполняющим важную и благородную миссию.

Так рассуждали инквизиторы средневековья, так рассуждали нацистские врачи в концлагерях, так рассуждают все, кто хочет творить зло с чистой совестью.

Дракон. Надо же. Интересно, а огнеупорная справка из психиатрического диспансера у него есть? Или хотя бы заключение о вменяемости?

Я поймала себя на мысли, что даже сейчас, слушая этот бред, тело предательски реагирует на его голос. Где-то внизу живота скручивался тугой узел, и это было неприятно, почти унизительно. Гормоны. Чистая биология, не имеющая отношения к разуму или воле. Стокгольмский синдром вперемешку с выбросом адреналина, который организм интерпретирует как возбуждение. Классическая ошибка нервной системы, описанная в учебниках.

Но мозг, слава богу, пока работал в штатном режиме, отделяя физиологию от здравого смысла и не позволяя телу командовать решениями.

— Вы закончили? — спросила я спокойно, когда он замолчал, явно ожидая моей реакции: страха, мольбы, оправданий или хотя бы растерянности. — Или будет вторая часть лекции про влияние фаз луны на миграцию сусликов?

Лицо Кассиана окаменело. Он явно не привык к такому тону от тех, кого допрашивал.

— Я не проводила никаких ритуалов, — продолжила я, откинувшись на жёсткую спинку стула и сложив руки на груди. Поза была намеренно расслабленной, почти небрежной. Я смотрела ему прямо в переносицу, избегая прямого зрительного контакта. — У меня не было ни времени, ни ингредиентов, ни малейшего желания привязывать к себе фанатика с манией величия и вертикальными зрачками. Уж простите за прямоту, но это так.

— Не лги, — процедил он сквозь зубы, но в голосе уже не было прежней уверенности. Там появилась трещина, едва заметная, но я слышала такие трещины в голосах сотни раз и умела их находить.

— Давайте обратимся к логике, инквизитор. Вы ведь любите порядок, не так ли?

Я обвела взглядом его идеальный стол, где каждая пылинка лежала на своём месте, где перья стояли строго вертикально, а книги были выровнены с точностью до миллиметра.

— Так вот, у нас есть два ваших утверждения, которые вы озвучили за последние несколько минут. Первое: метка истинности абсолютна, не может ошибаться ни при каких обстоятельствах и появляется только на истинных парах, которые по определению должны быть «светлыми». Второе: я — тёмная тварь без души, порождение Бездны, недостойная даже дышать с вами одним воздухом.

Я сделала паузу, давая ему время сложить два и два. Это была классическая техника допроса, которую я использовала сотни раз: подвести собеседника к противоречию в его собственных словах и дать ему самому осознать его.

— Но метка есть. Она у меня на руке, прямо сейчас. Это неоспоримый факт, который мы оба наблюдаем и который никуда не денется, сколько бы вы на него ни смотрели. Значит, одно из ваших утверждений ложно по определению. Оба одновременно истинными быть не могут.

Я позволила себе лёгкую улыбку, которая, я знала, выведет его из себя.

— Либо ваша хвалёная магия даёт сбои, как дешёвая китайская сигнализация, и тогда все ваши методы дознания основаны на ненадёжных данных. Либо ваша интуиция насчёт моей «чёрной души» ни черта не стоит, и вы чуть не казнили невиновного человека. Выбирайте, что вам больше нравится. Третьего варианта нет.

Кассиан молчал.

Желваки на его скулах ходили ходуном, перекатываясь под кожей, как стальные шарики в подшипнике. Он стоял абсолютно неподвижно, не шевеля ни единым мускулом, но воздух вокруг него вибрировал от сдерживаемого напряжения. Я чувствовала это кожей, чувствовала, как волоски на руках встают дыбом от невидимого электричества.

Я ждала. Молчание было моим оружием не меньше, чем слова.

— Ты останешься здесь, — наконец произнёс он. Голос звучал ровно, пугающе тихо, как шипение закипающего чайника за секунду до свистка. — Я запрещаю тебе покидать эти покои. Ты будешь под круглосуточным надзором, пока я не разберусь в ситуации.

— В качестве кого? — уточнила я, склонив голову набок с деланным любопытством. — Пленницы?

Он не удостоил вопрос ответом.

— Пока я не найду способ избавиться от этой фальшивки, — он говорил, глядя сквозь меня, словно само моё присутствие пачкало его безупречный интерьер и оскорбляло его чувство порядка. — Я вскрою этот обман, ведьма. Я найду, где ты смухлевала, какой ритуал использовала, какую лазейку нашла в древней магии. И тогда…

Он не закончил фразу, но и так было понятно, что он имел в виду.

Я усмехнулась, позволяя уголкам губ приподняться в намёке на улыбку.

— Если вы так уверены, что метка фальшивая, почему вы меня не казнили там, на площади? Один удар топора решил бы все проблемы раз и навсегда. Палач был готов, топор заточен, приговор вынесен. Что вас остановило?

Кассиан перевёл на меня взгляд. Мрачный, тяжёлый, давящий, как нависающая над головой скала. В его глазах плясали отблески чего-то тёмного и опасного, и на мгновение мне показалось, что я вижу в их глубине пламя.

Он не ответил.

И это молчание было очень красноречивым. Он сомневался. Глубоко внутри, под бронёй фанатизма и годами выработанной уверенности в собственной правоте, он боялся. Боялся, что метка настоящая. Боялся того, что это значит для его картины мира. И больше всего боялся того, что случится с ним самим, если он убьёт ту, кого магия назвала его парой.

— Молчите? — констатировала я, чувствуя, как маятник власти в этой комнате едва заметно качнулся в мою сторону. — Значит, не такая уж она и фальшивая, эта метка. Значит, вы сами не уверены.

Его ноздри раздулись, как у быка перед атакой. Я ходила по лезвию ножа, дразня хищника в его собственной клетке, тыкая палкой в зверя, который мог разорвать меня в клочья одним движением. Но останавливаться не хотелось. Может быть, потому что страх действительно выгорел. Может быть, потому что терять мне было уже нечего в этом безумном… сне? Хотя, на сон это мало похоже. Кстати, об этом.

— Раз уж мы выяснили, что убивать меня вы пока не готовы, давайте обсудим бытовые вопросы. — Я сменила тон на деловой, почти будничный. — Где я буду спать? Чем питаться? Какие у меня права и обязанности в качестве вашей пленницы?

Кассиан моргнул, словно вопрос сбил его с небес на грешную землю. Он явно не ожидал перехода от философских дебатов к бытовой логистике и не был к этому готов.

Он медленно перевёл взгляд на кровать, стоявшую у дальней стены.

Она была узкой, жёсткой, спартанской. Ложе воина-аскета, который не признаёт излишеств и считает комфорт слабостью. Простое льняное покрывало, тонкая подушка, никаких украшений или мягких перин. Одному там было просторно, но вдвоём мы поместились бы только вплотную, прижавшись друг к другу боками, как любовники.

Я видела, как его передёрнуло от этой мысли. Дрожь прошла по его плечам, едва заметная, но я заметила. Сама идея физической близости со мной вызывала у него отвращение на уровне рефлексов, и он не мог это скрыть.

Его взгляд медленно скользнул вниз, к полу. К дощатому полу, на котором даже подстилки не наблюдалось, даже старого коврика или брошенного одеяла.

Он ничего не сказал. Просто посмотрел на пол, потом на меня. Многозначительно, с тем выражением, которое не требовало слов.

— Даже не думайте, — я покачала головой, снова скрестив руки на груди. Голос прозвучал твёрдо, без тени сомнения. — Я не собака, чтобы спать на полу у хозяйской койки. И не раба, которую можно швырнуть в угол.

— Ты преступница, — напомнил он. Тон был ледяным, но я уловила нотку раздражения, которое он не смог полностью скрыть. Я действовала ему на нервы, как заноза под ногтем или острый как камешек в ботинке.

— Преступница, которую вы не можете казнить и не хотите выпускать из виду. — Я пожала плечами. — Если вам так хочется меня унизить, верните меня в казематы. Там хотя бы всё понятно и логично: каменные стены, солома на полу, крысы в углу. Это честная тюрьма. А изображать вашу ручную зверушку на коврике у камина я не нанималась.

Я выдержала паузу и добавила:

— Либо кровать, либо зовите ваших стражников и тащите меня обратно вниз. Третьего не дано.

Кассиан медленно стиснул зубы, и я услышала, как они скрипнули от напряжения. Жилка у него на виске пульсировала, как маленький барабан. Он наверняка хотел бы вышвырнуть меня отсюда, выкинуть за дверь, как надоевшую кошку. Мечтал стереть в порошок, развеять по ветру, забыть как страшный сон.

Но он не мог.

Метка или его собственная паранойя, или древние законы, которые он сам насаждал и в которые верил, не позволяли выпустить меня из поля зрения ни на секунду. А гордость, эта проклятая гордость, которую я читала в каждой линии его тела, не позволяла признать поражение в споре с тёмной ведьмой.

Он стоял и молчал, прожигая меня взглядом, полным ледяной ярости и бессильного бешенства. Вертикальные зрачки сузились до тонких щёлочек, придавая его глазам совсем уж нечеловеческий вид.

Я отвечала ему спокойной, вежливой улыбкой. Улыбкой следователя, который знает, что выиграл раунд, и может позволить себе великодушие.

— Ты ляжешь у стены, — наконец выдавил он, не разжимая челюстей, словно выплёвывал каждое слово вместе с осколками собственной гордости. — На самом краю. И если коснёшься меня хоть пальцем, хоть случайно во сне…

Он шагнул ко мне, нависая, заполняя собой всё пространство, и его голос упал до шипящего шёпота:

— …пожалеешь, что осталась с головой на плечах.