2.17 Ангел и демон
Улыбка Чезаре становилась все расслабленней, голова запрокинулась, черные кудри рассыпались, с лица сошло то алчное выражение, что подхватывают рано или поздно все работающие на курортах. Кровь непрерывно струилась из раны на шее. Кожа становилась все бледнее, только губы еще оставались алыми, он становился все больше похож на художественный образ, чем на бодрого мальчика из Римини Люций встал, увлекая за собой расслабленное тело юноши. Стилет продолжал ласкать нежную кожу на шее, пока вампир, откинув голову, любовался на произведение искусства, которое он сотворил.
Чезаре был похож на ангела, на амура, нарцисса с картины эпохи Возрождения. Чистая белая кожа, алые губы, черные ресницы и кудри, расслабленно обвисшее на руках у Люция тело, как после утомительной ночи, полной любви и вина. Одежда, правда, была испачкана кровью, что шло ему совсем не так, как Люцию — его кровавая рубашка.
Видимо Люций пришел к тому же выводу, потому что тонкий стилет оторвался от горла и скользнул вниз, освобождая кожу итальянца от шелковой рубашки, будто раскраивая ее заново. Лепестки ткани опали вокруг страстно сплетшейся в объятьях пары. Люций оценил эффект, счел его недостаточным и сильнее надавил на рукоять стилета, отправляя его уничтожать остатки одежды. Минута — и джинсы тоже выпустили из плена юную плоть.
Я как обычно, чуть не убила пафос момента, собираясь указать, что романтическая жертва вампира в одних носках испортит нам всю песню. Но у Люция, действительно, был богатый опыт. Чезаре был совершенно обнажен и прижат к холодному телу Люция так сильно и близко, как я никогда и мечтать не смела.
Люций отбросил стилет и запустил руку в черные кудри мальчика. Он перебирал их с такой нежностью и страстью, что мне снова стало немного неудобно на все это смотреть. Особенно когда Люций лизнул Чезаре в губы. У меня перехватило дыхание от дерзости и животной страсти, заключенной в этом странном поцелуе. Чезаре не открыл глаз, лишь застонал и дыхание его стало рваным и резким. Люций хищно улыбнулся и рывком прижал его к себе еще сильнее, одновременно врываясь языком между приоткрытых губ мальчика. Он целовал его жестоко и сильно, тем самым поцелуем, который я прозвала про себя поцелуем ненависти. Я-то знала, что за страшная смесь сейчас бурлит в сердце Чезаре: похоть, страх, тоска, боль, сладость, забытье и невыразимое ощущение конца мира, потому что за пределами такого поцелуя мир существовать больше не может…
Когда вампир оторвался от жертвы, на месте которой желал бы быть любой, я заметила, что он все-таки не удержался и прокусил Чезаре губу. Кровь снова потекла тонкой струйкой, прочерчивая дорожку по белой коже.
Люций откинул тело Чезаре на одну руку, а пальцами другой стирал эту струйку. А потом начал рисовать кровью Чезаре у него же на груди. Странный знак, больше похожий на экзотический цветок, орнамент вокруг него, несколько букв… а потом началась песня.
Люций сначала просто обозначил мелодию без слов, но с каждым знаком он пел все громче, начал вплетать в мелодию отдельные слова, которые сливались в фразы на незнакомом языке, даже приблизительно не похожем ни на один. Я не могла понять, где в этой песне гласные, а где согласные, я не могла бы повторить ни слова из нее, но я знала, о чем она.
Песня рассказывала себя сама. О ночи. О звездах, что делают ночь еще темнее, о запахе осенних трав, который становится сильнее с закатом, о ледяных струйках воздухе в августовской жаркой полуночи, о весенних наркотических дождях, пробуждающих не только деревья и цветы, но и животных, и людей. О кристальной белизне и ясности январских ночей, когда голые ветви деревьев отбрасывают тени и на снег на земле и на облачный покров на небе. О белых быках, что мерещатся на лесных тропах, о тысяче глаз ночи, которые она закрывает, когда ты смотришь на нее, но всегда следит ими за тобой исподтишка.
Возможно, она рассказывала это все только мне. Может быть, Чезаре она рассказывала о новой музыке и влюбленных женщинах. О чем она могла рассказывать Люцию, оставалось только гадать. Желательно под одеялом и со включенным светом.
Потом песня кончилась и Люций аккуратно опустил Чезаре на землю, стянул с себя рубашку и надел на него. Устаревший покрой оказался весьма кстати, закрывая все до середины бедер. Потом Люций сделал мне знак ждать его, взял Чезаре на руки и куда-то быстро пропал.