Глава 3

Все лекцию меня трясло, и головой я была до такой степени не в теме, что, если останусь после сегодняшнего опасного предприятия жива, то придется переписывать у Эльки конспект.

Хорошо, что Буркова еще не всем успела растрепать о том, на что я подписалась чтобы не платить ей проигранные двадцать тысяч – кроме пары приближенных к нашей «королеве», никто на меня не смотрел и моего взвинченного состояния не замечал.

Посреди урока Элька тихо встала, вышла и вернулась с какой-то таблеткой.

– На выпей – это валерьянка из аптеки, – прошипела, передавая мне. – А то ты его укусишь, так зубы стучат.

– Может, все-таки деньги найдем? – простонала я.

– Не найдем, – отрезала Элька. – К тому же, Буркова уже счетчик включила – помнишь, она сказала, что каждый день проценты будут капать? Так что ты уже не двадцатку должна, а почти двадцать пять, если откажешься.

– О боже… – я разжевала таблетку, которую должна была проглотить, поморщилась от горечи и запила, обливая грудь водой. Потом закрыла глаза и еще минут пять так сидела, пока не перестали трястись руки.

В качестве аутотренинга принялась думать о том, какие могут быть в этой истории плюсы. Точнее, что пошло лучше, чем могло бы теоретически пойти.

Ну, например – Буркова могла бы заставить меня соблазнить и переспать с Горынычем, и это было бы гораздо хуже, чем просто поцеловать его «плотно сжатые, охренительно-мужественные губы». Хотя бы потому что это было бы невозможным – в сердце у него, наверняка, камень, а в штанах – всё залито цементом.

Во-вторых, несмотря на подавленное настроение, я всё же сообразила, что в такой день одеваться так, как я обычно одеваюсь, не стоит, и вместо одного из миленьких, коротких платьишек, которые я обычно ношу, и своих обычных колготок с туфельками, надела самую простую, пусть и тонкую футболку и синие джинсы. Обулась в белые кроссовки для бега. Мою гордость – пышные, почти до пояса волосы цвета спелого пшена завязала в тугой хвост и уже оттуда заплела в косу, из косметики же позволила себе одну лишь тушь.

Перед выходом проверила себя в зеркале – обыкновенная, серая мышка-заучка, которой и в голову не могло прийти кого-нибудь соблазнить!

Эх, надо было и ресницы не красить…

– Благодарю за внимание, на этом все, – объявил вдруг Анатолий Андреич, собирая со стола бумаги и складывая лэптоп.

Я испуганно дернулась. Неужели так быстро кончилась лекция?

– Успокойся, – подбодрила меня Элька, беря за руку. – Самое страшное – это если над тобой смеяться будут. А Горыныч… да он даже не поймет, что произошло! Вот увидишь!

Ага, не поймет он, как же… догонит, и еще раз не поймет.

С передних рядов на меня обернулась, ехидно ухмыляясь, Оксанка Зуева, закадычная подружка Бурковой. Я было стрельнула в нее глазами, но тут же мне стало не до игр в гляделки.

Как всегда в черном, мрачный и кривящий недовольно губы, за кафедру взошел ректор.

Откуда он появился? Да бог знает! Он вечно появлялся, словно неоткуда и куда не звали.

– Добрый день… – процедил, окидывая всех тяжелым, темным, ненавидящим взглядом. Ясно давая понять, что нихрена день не добрый – особенно у нас, несчастных, оказавшихся на его пути бедолаг.

При звуке его голоса мне совсем поплохело и стало казаться, что легче кому-нибудь продаться в рабство недели на две.

– Как вам, наверняка, уже известно… – продолжил ректор, опуская глаза в папку, которую медленными, гипнотизирующими движениями разложил перед собой. – А кому неизвестно, советую в следующий раз такие важные моменты из своего внимания не пропускать… с первого октября этого года следующие поправки были внесены Министерством образования в существующее положение о стипендиях и льготах очным студентам…

С этого момента я перестала его слушать и понимать, погрузившись в странное, почти медитативное состояние – которое, наверняка, было результатом переживаемого мной сильнейшего стресса. Страх и безысходность сковали меня настолько, что трудно было даже языком пошевелить, не то, что встать на ноги.

Все что я могла делать – это смотреть на ректора, следить за каждым его движением – все глубже и глубже погружаясь в какой-то липкий, тягучий и безвозвратный омут, словно он опутывал меня, затягивая всё дальше этими своими медленными, и вместе с тем удивительно точными и просчитанными движениями рук, сковывая мою волю к сопротивлению и лишая самых базовых инстинктов – таких как самосохранение, например…

Наверняка, именно так чувствует себя отравленная паучьим ядом жертва – постепенно закручиваемая в паутину и погружаясь в последний в своей жизни сон…

Как я его поцелую? – вдруг подумалось. Такого страшного, всесильного и величественного во всем – даже в своем человеконенавистничестве? Кто я вообще такая, чтобы его целовать?!

Неожиданно во рту стало совсем сухо, я попыталась набрать слюну, чтобы глотнуть...

И в этот момент ректор вдруг замолчал, поднял голову… и посмотрел на меня.

Прямо, черт бы его побрал, на меня!

Чуть склонил голову, прищурился… И этого оказалось достаточным, чтобы мое сердце выскочило из сковавшего его оцепенения и понеслось куда-то яростным, неистовым галопом. Боже мой, неужели он меня заподозрил?!

Вот я дура, что пялилась на него! Теперь точно не подпустит к себе!

А может оно и к лучшему? Если я физически не смогу к нему подобраться, потому что он, допустим, руку вперед выставит – разве это не будет означать, что я сделала все возможное, чтобы выполнить условия договора? Ведь не должна же я буду силой пробиваться к его царственным губам?

А они ведь именно такие, остолбенело поняла вдруг – царственные.

Величественные, как и весь он, этот чертов мизантроп. Благородные, чувственные и почти совершенной формы, создающие с одной стороны контраст с его резким и хищным лицом, а с другой – идеально подходящие к прямому, с небольшой горбинкой, породистому носу…

Я заставила себя перестать пялиться, опустила глаза, но все еще чувствовала на себе его взгляд – подозрительный, внимательный и заранее в чем-то обвиняющий. Из-за этого сердце никак не хотело успокаиваться – колотилось и колотилось, заставляя кровь быстрее бежать по винам, дыхание прорываться в грудь судорожными толчками, а руки трястись, как у алкоголика после запоя.

И что мне теперь делать, если он будет вот так следить за мной?

Короткий спич ректора явно подходил к концу, я же лихорадочно соображала.

Сделаю вид, что ушла, решила наконец, а потом тихонько вернусь, прячась за спинами тех, кто будет толпиться вокруг него, дожидаясь своей очереди. Эффект неожиданности – вот залог успеха всех нападений! И не надо пытаться изобрести велосипед.

Лекция вместе с ее информативной частью закончилась, кафедру снова занял Васильченко. Взял у ректора бумагу со списком сегодняшних «счастливчиков».

– Фадеева, Лобанов, Игнатьев, Воронцов, Уткина… – прочитал с ноткой сожаления и сочувствия в голосе, – останьтесь пожалуйста в аудитории, у Демьяна Олеговича к вам… вопросы.

В этот момент ректор кашлянул, и Васильченко с готовностью оглянулся на него.

– Что? Еще кто-то?

Ректор чуть заметно шевельнул губами, произнося что-то невнятное.

– Понял, – тем не менее ответил лектор. Повернулся к классу и добавил, с сочувствием глядя уже не меня. – Никитина, ты тоже останься. Остальные свободны.