Часть II · «Дело о блудном сыне»

I

Смоленск, июнь 1881 года

Вечернюю тишину разорвал отчаянный вопль. Можно было подумать, что кричащую женщину убивают – но нет, настоящее убийство произошло в полной тишине, а она лишь наткнулась на последствия душегубства. Залаяли собаки. Из домов высунулись любопытные лица обывателей. С перекрестка раздался свисток городового. Последние отголоски нормальной жизни, которая прервется, стоит людям увидеть, что осталось лежать в переулке.

Смоленск был городом не сказать что спокойным, но по меньшей мере обыкновенным. Преступления, что тут случались, носили привычный характер. Мужики лупили друг дружку. Или жен. Жулики обчищали захмелевших посетителей дешевых трактиров. Прилично одетых господ, случайно забредших подальше привычного, могли вежливо (пусть и с оттенком угрозы) попросить скинуться на пропитание жители окраин. Бывали и убийства – но тоже довольно обыденные. Кто-то по ссоре хватался за нож или топор. Кто-то мыслил тоньше, долго строил планы и приводил их в исполнение с величайшей осторожностью. Такие, понятное дело, попадались (во всех смыслах этого слова) куда реже. А такого, что открылось Авдотье Макеевой, раньше не бывало вовсе.

Авдотья служила в богатом доме на Кирочной, а жила в заречной части города. Путь неблизкий, а уж в темноте – тем более. Хозяйка регулярно задерживала Авдотью допоздна, отпуская ближе к десяти часам вечера. Летом оно, конечно, попроще – солнце заходит поздно. Но выходила Авдотья в сумерках, а домой добиралась уже в полной темноте. Немногочисленные фонари ситуацию не исправляли[16].

В тот вечер барыня снова раскапризничалась, не оставив Макеевой иного выхода, как идти через весь город на ночь глядя. Вниз по Благовещенской, мимо собора, через мост, по Базарной площади, за железную дорогу, к пивоваренному заводу. Путь неблизкий, хоть и привычный. Авдотья торопилась. Народ на улицах практически не попадался – день будний, не до прогулок. Изредка прогромыхает мимо телега, да из-за забора начнет брехать сонная собака. Дорога шла резко вниз, скатываясь с холма. Впереди на фоне темнеющего неба нависала над городом громада собора. Благовещенская – самый спокойный участок маршрута. Именно поэтому беды Макеева не ожидала.

И черт же ее дернул заглянуть в переулок напротив кладбища при Троицком монастыре! Девушка сама не смогла бы сказать, что привлекло ее внимание и заставило сделать неуверенный шажок с проторенной дороги. Будто загипнотизировали (хотя Авдотья таких слов не знала и не использовала). Она помнила странные чавкающие и лакающие звуки. Помнила стремительное движение в темноте. Помнила неприятное хлюпанье под ногами. И наконец, помнила жуткую картину, открывшуюся ей за углом. В милосердной полутьме, надо сказать. При свете вид был бы куда ужаснее. Дальше память ее покинула.

Околоточный надзиратель Кудряшов, блюститель закона – молодой, но уже опытный и уважаемый, – прибыл на место преступления спустя сорок минут после крика Макеевой. Первым свидетельством того, что дело его ждет не рядовое, был доктор, вызванный на осмотр трупа. Почтенный эскулап стоял, согнувшись в три погибели, опираясь на угол дома. Его просто выворачивало наизнанку.

В переулке Кудряшова встретил городовой, первым откликнувшийся на вопль Макеевой. В свете лампы вид он имел бледный, даже зеленоватый. «Видимо, доктор не первый, кого стошнило от вида покойника», – подумал околоточный.

– Федор Семенович, я такого в жисти своей не видал! – слегка дрожащим голосом отрапортовал городовой. – Доктор говорит, что даже хуже первого покойника, что мы на окраине нашли. Какая нехристь такое совершила?!

– Настолько плохо? – спросил Кудряшов.

– Лучше сами поглядите!

Околоточный поглядел. И лишь опасение потерять лицо перед младшим чином помогло ему проглотить комок, подступивший к горлу.

Как такового, тела жертвы в переулке не было. Повсюду валялись или свисали с заборов и ветвей деревьев его куски. Кто бы ни убил бедолагу, он проделал ужасающую работу. Кудряшову действительно не приходилось такого видеть – даже на войне, при всех ее зверствах. А главное он не мог понять, как человек физически может такое совершить.

– Что ж это такое-то, Федор Семенович? – спросил из-за спины городовой.

– Не знаю, – честно ответил околоточный. – Девка видела кого?

– Она от страха слегка умом тронулась! Грит… – Городовой замялся. – Глупость какую-то говорит!

– И все же? – потребовал Кудряшов.

– Да, грит, тот, что жмурика потрошил, завидев ее, сиганул мимо и на монастырскую стену запрыгнул! Здоровый такой еще, косматый…

Кудряшов обернулся в сторону улицы. Стена еле угадывалась в свете фонарей – не слишком высокая, но явно недостаточно, чтобы обыкновенный человек мог на нее запрыгнуть в один присест.

– Кто мертвец? – спросил Кудряшов.

– Да рази ж его разберет кто? – развел руками городовой.

Федор задумчиво кивнул и еще раз обозрел глухой переулок в свете лампы. Кровь была повсюду, словно на бойне. Околоточный в очередной раз почувствовал, как ужин просится наружу, но снова победил приступ тошноты. Его внимание привлекла глухая кирпичная стена, протянувшаяся вдоль переулка – красные разводы здесь были тоньше, чем по соседству. Он подошел ближе и поднял фонарь, чтобы лучше разглядеть находку.

К ужасу своему, Кудряшов понял, что кровь здесь не просто легла брызгами. Нет, кто-то старательно поработал, чтобы оставить на стене надпись огромными неровными буквами.

– Господи! – выдохнул за спиной городовой.

– «Блудный сын вернулся домой», – вслух прочитал Кудряшов.

– Это что ж значит, Федор Семенович?

– Значит, беда пришла в Смоленск, – мрачно ответил околоточный.

II

Смоленск, июнь 1881 года

До самого последнего момента, пока из-за поворота не показались знакомые ворота, а за ними – белоснежный дом с двумя флигелями, Владимир Корсаков ожидал худшего. Кошмары, преследовавшие его уже много месяцев, рисовали одну и ту же картину:

Ступеньки на крыльце покрывал густой ковер опавших листьев. Выбитые окна ощерились клыками треснувших стекол. Ветер приносил откуда-то запах гари и разложения. Неведомая сила побывала в усадьбе незадолго до него, оставив после себя разрушения и смерть.

Лишь увидев усадьбу Корсаково, отчий дом, в солнечных лучах погожим летним днем, окруженный зеленью и цветами, такой бесконечно знакомый и уютный, Владимир смог отогнать от себя это наваждение. Улыбка сама собой появилась на лице, сжатые кулаки расслабились, а оцепенение, сковавшее тело, отступило.

Он вернулся домой.

Путешествие вообще выдалось на удивление спокойным. Желающих отправиться из Москвы в Смоленск посреди недели на поезде нашлось не так уж много, и соседом по купе первого класса Владимир оказался милосердно обделен. Дурные сны также не мучили, поэтому после пятнадцати часов ничем не примечательной дороги Корсаков, выспавшийся и отдохнувший, ступил на дебаркадер вокзала во вполне приподнятом настроении.

Смоленская станция, как и большая часть Заднепровья, славившегося своим рынком, имела вид не больно-то опрятный, зато дюже шумный и многолюдный. Вокруг толпились пассажиры, телеги ломовых извозчиков, взрослые попрошайки и шустрые малолетние беспризорники.

Домочадцев Владимир заранее оповестил телеграммой, поэтому у вокзала его уже ждала открытая коляска. Кучер осведомился, не желает ли Корсаков заехать в город, но молодой человек принял решение отправиться сразу в имение. Экипаж тронулся, миновал неказистые окрестности чугунки[17]и медленно покатил на север, вверх по Покровской горе. Вскоре домишки закончились, по обе стороны потянулись убранные заборами зеленые парки, а воздух понемногу очистился от запаха и копоти заречной части города. Когда коляска миновала два белых обелиска Покровской заставы, Корсаков обернулся назад.

Этот вид он обожал – и до самой старости картина города с окрестных холмов останется в его сердце. По всем признакам, очевидным критично настроенному наблюдателю, Смоленск мог по праву считаться городом захолустным, несмотря на губернский статус. Обычная сонная и запущенная провинция: бесконечная грязь после любого дождя, пыльные немощеные улочки, а там, где брусчатку все же удосужились положить, она шла вкривь и вкось, а меж булыжников нахально росла зеленая травка.

Но отсюда, с высоты, город производил потрясающее впечатление: раскинувшийся на холмах, утопающий в зелени парков и садов, увенчанный белым, будто воздушным, Успенским собором, Смоленск влюблял в себя.

Спустя час экипаж въехал в ворота старой усадьбы, провез Корсакова по аллее меж цветущих садов и, проехав по каретному кругу, остановился у парадного входа. С крыльца, несмотря на заметную хромоту, сбежал седовласый старик в элегантном камердинерском сюртуке.

– Le petit comte, vous etes de retour![18] — воскликнул он.

– Сам видишь, Жорж. Как же я рад тебя видеть! – рассмеялся Владимир и крепко обнял старика. Его дар читать людей молчал – молодой человек и так знал о камердинере все, что нужно знать.

Жорж Верне служил Корсаковым с самого детства, давно став частью семьи. Его отец, Жозеф, оказался в усадьбе благодаря необыкновенному стечению обстоятельств. В Россию, как и большинство его соотечественников, молодой су-лейтенант Верне попал в составе Великой армии Наполеона – и уж никак не думал, что ему предстоит провести в этой стране всю свою жизнь. Судьба распорядилась так, что капитан его роты придал Жозефа и десяток его гусар в сопровождение офицеру, овеянному мрачной славой. Служил тот в Особом корпусе – тайном и путающем подразделении, которое, как впоследствии узнал Верне, вело войну иными, оккультными, практиками. И для одной из таких практик офицеру потребовались жертвы. Он приказал Верне и его гусарам атаковать небольшую мирную деревню, сжечь дома, убить всех жителей, а тела доставить ему.

Жозеф отказался, отдавая себе отчет, что его решение нарушает субординацию, а значит – преступно. Но он был молод и наивен, идеалист, пришедший сюда воевать с солдатами, а не убивать мирных жителей. Офицер Особого корпуса с такими разговор имел короткий – он достал пистолет и разрядил его в грудь су-лейтенанту, а затем повторно отдал приказ. На этот раз бригадиру, следующему по старшинству после Верне. И тот уже спорить не посмел.

На счастье Жозефа, эту сцену наблюдал разъезд майора Василия Александровича Корсакова, который партизанил и вел разведку в окрестностях Смоленска, пользуясь знанием родных угодий. Его гусары ринулись в атаку, успев спасти жителей и вместе с ними раненого су-лейтенанта Верне. Так Жозеф оказался обязан Корсакову жизнью.

Василий Александрович умел, во-первых, разглядеть настоящий талант, а во-вторых – подобрать ключик к любому человеку. И как-то незаметно Жозеф Верне сделался из раненого пленника верным и незаменимым помощником Корсакова, настоящей тенью своего патрона. Особенно когда узнал, чем на самом деле занимается Василий Александрович, как и пять поколений его предков. Корсаков даже стал крестным его первенца – мальчика назвали Жоржем.

А младший Верне со временем продолжил дело старшего. Жорж ассистировал в расследованиях Николаю Васильевичу, отцу Владимира, пока не повредил ногу во время их не слишком удачного вояжа в Вену по следам бежавшего польского чернокнижника. С тех пор он переквалифицировался в камердинеры и безвылазно осел в усадьбе, взяв на себя заботы о комфорте и безопасности приютившей его семьи.

– Доложить вашей матушке, что вы прибыли? – осведомился Жорж.

– Не стоит, я сам ее порадую, – отказался Корсаков. – Сначала я хотел бы проведать Петра…

– О, – только и сказал камердинер. – Конечно, как вам будет угодно.

Брат ждал Владимира у домовой церквушки, что стояла на краю усадебных угодий. Место для нее было выбрано идеально – на вершине пологого зеленого холма, спускающегося к бурной узкой речушке и лугу за ней. Детьми они любили наперегонки сбегать вниз, с брызгами влетая в воду, студеную даже в самый жаркий день.

Сейчас Петр стоял на краю холма, задумчиво обозревая раскинувшуюся перед ним панораму.

– Итак, ты наконец-то вернулся домой? – поинтересовался он, не оборачиваясь к брату.

– Да, – кивнул Владимир, встав рядом. – Как ты и хотел.

– Да ладно, чего уж там, – усмехнулся Петр. – Мы оба прекрасно знаем, что ты сам этого хотел.

– Тут не поспоришь, – согласился Корсаков. – Знаешь, мне тебя чертовски не хватает…

Владимир опустился на корточки перед скромным гранитным надгробием. Аккуратные позолоченные буквы на нем гласили: «Петр Николаевич Корсаков, 1850–1877. Сыну, брату, другу».

– Зато, согласись, из всех встреченных тобой призраков я, пожалуй, самый полезный и дружелюбный, – философски заметил Петр.

– Возможно потому, что ты – единственный из встреченных мною призраков, кто является лишь плодом моего больного воображения, – горько ответил Корсаков.

– Touché, тут с тобой не поспоришь, – пожал плечами брат.

III

1876 год

Владимир мог сколько угодно ерничать, огрызаться или грубить, но факт оставался неоспоримым даже для него – Петр был идеальным старшим братом. Что лишь усугубляло проблему.

Внешне Петр пошел в мать – ему достались густые темные волосы, породистый профиль и грация хищника. Владимир на его фоне блек. Корсаковы вообще не отличались эффектной внешностью – среднего роста, среднего телосложения, средние во всем. А Владимир так вообще рос неуклюжим и полноватым. Неудивительно, что все сверстники из окрестных семейств были без ума от старшего брата, а над младшим чаще подтрунивали. Корсаков отвечал им той же монетой. К подростковому возрасту он отточил свой и без того острый язык настолько, что неоднократно бывал бит.

Петр старался приходить ему на помощь, но быстро усвоил, что своими усилиями делает лишь хуже. Только к концу гимназии те немногочисленные однокашники, что не махнули рукой на Владимира (из доброжелательности или из чистого упорства), выяснили, что младший Корсаков мог похвастаться недюжинным интеллектом, да в общении с действительно близкими людьми становился обаятелен, остроумен и заботлив. А уж в части верности и готовности всегда прийти на выручку другу равных ему просто не было. Но для большинства Владимир оставался колючим и злобным насмешником, способным воспользоваться любой оплошностью соперника, дабы уязвить его. Или ее – тут Корсаков различий не делал. Петру оставалось лишь стараться сгладить конфликт, принеся извинения за брата или буквально притащив того за шкирку к обиженной стороне.

Ему пришлось выступить голосом разума и в тот день, когда отец и Владимир первый и последний раз сцепились настолько, что их крики слышал весь дом.

Тем летом Россия оказалась объединена одним благородным порывом – оказать помощь братскому народу Сербии, поднявшемуся на войну с турками. Храмы звенели колоколами во время молебствий за успехи православного воинства. Знатные семьи и богатые купцы проводили сборы в помощь сербам. Военные массово увольнялись со службы, чтобы уехать на Балканы волонтерами. Да и не только военные! Многие гражданские лица – студенты, врачи, инженеры – шли в волонтеры по зову совести.

В их число хотел попасть и Владимир Корсаков. Воспитанный на рассказах матери о далекой прекрасной родине, молодой Володя отчаянно переживал за сербов, да и все православные балканские народы, стонущие под ненавистной пятой османов. В тот день он принял решение бросить учебу в университете и отправиться на войну волонтером, о чем и заявил отцу. Тот сыновьим рвением оказался недоволен. Слово за слово разговор перешел на повышенные тона, в результате чего Николай Васильевич назвал сына «дураком», а Владимир Николаевич отца – «трусом». Не прямо, конечно – он бы никогда не посмел этого сделать. Но истинный смысл фразы «сейчас дома могут отсиживаться только трусы» поняли все.

– Вот как?! – Отцовский голос стал опасно тих и спокоен. – Тогда позволь тебя спросить: а зачем ты хочешь пойти на эту войну?

– Чтобы помочь братскому народу! – запальчиво выпалил Владимир.

– Это вряд ли! – возразил Николай Васильевич. – Ты жаждешь славы! Жаждешь доказать окружающим, насколько они в тебе ошибались!

– А вот и нет! – выпятил грудь Корсаков, но внезапно получил пощечину и испуганно отшатнулся.

– Мне можешь врать сколько угодно! – опустил руку отец. – Но себе – не смей. Люди, которые врут себе, принимая важные решения, долго не живут. Не важно, задал ли тебе кто-то вопрос или ты задался им сам, но ты должен – слышишь? – должен задуматься и честно на него ответить! Хотя бы самому себе! А до тех пор ты не имеешь права даже заикаться о том, чтобы самостоятельно принимать решения!

Именно в этот момент, за секунду до того, как отец и сын готовы были совершить непоправимую ошибку, в кабинет влетел Петр. И сделал то, что Петр умел лучше всего – успокоил и примирил враждующие стороны.

Тем вечером Николай Васильевич зашел в комнату к младшему сыну – благо Владимир остался в усадьбе на пару недель, пользуясь университетскими каникулами, и ему хватало благоразумия не пытаться хлопать дверью и сбегать после ссор. Отец присел на кровать, ласково взъерошил сыну волосы и сказал:

– Извини меня. Ты знаешь, что дороже вас с мамой и Петром для меня никого нет. И спорь со мной сколько хочешь, я по-прежнему уверен, что в своем решении, каким бы благородным оно ни выглядело, ты поддался гордыне. Сам это поймешь когда-нибудь. Я просто не хочу, чтобы это понимание пришло слишком поздно. Жизнь Корсаковых и без того опасна, чтобы рисковать ей на войне, которая закончится лишь тем, что одни политики добьются своих целей за счет других. Так всегда было, так всегда будет. Философ, сам знаешь, из меня никудышный, но я все же хочу напомнить тебе одну простую истину: никогда не спеши убивать и никогда не спеши умирать. Это не те вещи, к которым следует стремиться.

Он встал с кровати и направился к дверям, но остановился и обернулся:

– А ежели все еще желаешь воинской славы, то просто подожди. Вокруг государя достаточно людей, которые настроены на большую войну с Турцией. Это случится, не пройдет и года. А когда случится – нас позовут. Потому что среди турок тоже хватает людей, как и мы, обладающих тайными знаниями. И готовых обернуть их против русских солдат. Тогда наша помощь окажется бесценной. А до того момента – набирайся сил. Доброй ночи!

Он вышел, закрыв за собой двери и оставив Владимира лежать в темноте, наедине со своими мыслями.

Николай Васильевич оказался прав. Он вообще почти всегда оказывался прав, и эта его привычка несколько раздражала. Дело было следующей весной. Владимир сидел на самой галерке лекционного зала и шепотом переговаривался с другом, Димой Тепловым. Ну, не слушать же унылый бубнеж профессора словесности, в самом деле! Из всех университетских наук Корсаков действительно обожал только историю и отдавал себе отчет, насколько ему повезло с преподавателями: в те годы у кафедры стояли Василий Осипович Ключевский и Владимир Иванович Герье, а ректором служил Сергей Михайлович Соловьев (отставленный в 1877 году). Вот этих господ Владимир готов был слушать бесконечно.

В двери аудитории постучали. Маленький неприметный служащий скользнул внутрь, подбежал к лектору и зашептал что-то ему на ухо. Тот нахмурился и недовольно покачал головой, но все же громко объявил:

– Корсаков! Выйдите, вас ждут!

Непонимающе переглянувшись с Тепловым, Владимир сбежал вниз по ступенькам и оказался в коридоре. Там, лениво привалившись к стене со скучающе-онегинским видом, который вызвал бы восторг у любых барышень (если бы их пускали в университет), стоял Петр.

– Что случилось? – настороженно спросил Владимир.

Брат проводил глазами служащего, дождался, пока тот исчезнет из виду, и тихо произнес:

– Государь готов объявить войну османам. Отца вызывают в расположение армии, и он берет нас с собой. Так что собирайся, братец, мы едем бить турок![19]

IV

Усадьба Корсаковых, июнь 1881 года

– Шестая экспедиция, – безапелляционно заявила Милица Корсакова. – То, что ты описываешь – это Шестая экспедиция жандармов.

– Их тут, говорят, реформировать начали, не уверен, что название сохранилось[20], – вставил Владимир.

– Название может меняться, – отмахнулась мать. – Но содержание останется. Горстка жандармов под началом безымянного полковника. Их командир также менялся, но звание, инкогнито и полномочия неизменны.

Они сидели в гостиной, представляя собой хрестоматийную пару с официальных семейных портретов не особо талантливого художника. Корсаков расположился на софе – и, кажется, общество матери было единственным, где он не мог себе позволить по всегдашней привычке развалиться со всей возможной вальяжностью. Вместо этого он прилежно сидел с идеально прямой спиной, положив руки на колени и даже забыв о стоявшей перед ним чайной чашке. Лишь крупная монета, по недавно приобретенной привычке, нервно перекатывалась меж костяшек пальцев. Комнату будто выстудил зимний мороз – и центром этого холода была его мать.

Так было не всегда. Когда-то Милицу Корсакову называли солнцем, дарившим тепло всему имению. История их встречи с отцом – знакомство в Белграде, расследование исчезновений во конаке Топчидер[21], бегство от уставобранителей[22] и османов до самой Варны – стала нежно хранимой фамильной легендой. Милица происходила из древнего рода свирепых деспотов-воевод. Она могла быть обворожительной в общении с гостями, заботливой для детей, строгой, но справедливой и понимающей со слугами. А иногда, по праздникам, она выгоняла поваров с кухни и самолично, нисколько не стесняясь небарского занятия, стряпала блюда из родной кухни. И тогда на богатый стол Корсаковых отправлялись закрученные спиралью буреки и ароматные плескавицы на всю тарелку[23]. Но, если дело доходило до вопросов фамильной чести и защиты семьи, просыпался ее взрывной темперамент. Там, где Николай Васильевич Корсаков старался решить конфликт дипломатическим путем, Милица требовала крови. Иногда эта разница в подходах приносила свои плоды.

Наследственность сыграла с ее сыновьями забавную шутку. Петр пошел внешностью в нее, но характер ему достался от Николая Васильевича. Владимир, больше похожий на отца и деда внешне, унаследовал ее резкость по отношению к тем, кого считал врагами. Правда, в его возрасте эта черта граничила, скорее, с мелочностью.

– Отец пересекался с ними? – вернулся к теме Корсаков.

– Да, бывало, но редко. Ты должен понять, что за человек был император Николай Павлович. У твоего рода не всегда были гладкие отношения с государями, хоть и служили им Корсаковы исправно. Но следовали вы всегда лишь своим представлениям о добре и зле. Царь же верил в силу государственного аппарата, беспрекословно подчиненного самодержцу. Такой терпеть твоего деда не стал бы. Поэтому и создал при Третьем отделении особую экспедицию, также призванную бороться с потусторонними угрозами, но исключительно в государственных интересах, без радения о всеобщем благе, так сказать. Насколько нам известно, первый полковник отвечал лично Бенкендорфу, а после смерти того – уже не знаю. Нынешние жандармские начальники, сам понимаешь, Александру Христофоровичу и в подметки не годятся…

– Как думаешь, я могу полагаться на поддержку Шестой экспедиции? – спросил Корсаков.

– Отчасти, – пожала плечами мать. – До той поры, пока твои интересы не разойдутся с государственными. Помни об этом. В какой-то момент ваши цели и методы могут оказаться, скажем так, несовместимыми…

– Учту, – кивнул Владимир. – Только это не отменяет вопроса – откуда полковник знает, что улики, проливающие свет на тайну того, с чем мы столкнулись в Болгарии, нужно искать здесь, в этом доме, в записях отца?

– Он не знает, он предполагает, – отозвалась Милица. – Или хочет, чтобы ты так считал. Сам знаешь, мы с твоим дядей перебрали все заметки Николая. Как те, что он внес в архивы, так и те, что он делал для себя.

– И не нашли ничего, что могло бы нам помочь?

– Если бы нашли – то уж точно не стали бы скрывать этого от тебя.

Они замолчали. Корсакову иногда было сложно общаться с матерью, сказывалась властная и нетерпимая к критике кровь ее предков, но особенно тяжко стало после произошедшего. Только двое из четырех человек, принявших участие в болгарской экспедиции, остались в твердом уме и добром здравии. И оба, по своим причинам, хранили молчание. Милица Корсакова потеряла мужа и старшего сына, пусть и по-разному. И хотя она никоим образом этого не выказывала, Владимир не мог отделаться от мысли, что мать отчасти винит в произошедшем его. Нельзя сказать, что Корсаков ее не понимал. Более того, он сам бы хотел открыть наконец двери в чертоги памяти и взглянуть в глаза своему страху, но каждый раз находил воспоминания о Болгарии закрытыми на замок. А до тех пор – он оставался виновным, даже в своих глазах. Хотя бы потому, что он выжил, а Петр – нет.

– Ты, конечно же, можешь разобраться в бумагах самостоятельно, – сказала Милица, скорее для того, чтобы нарушить повисшую тишину, чем дать ему разрешение. Оба и так знали, что Владимир именно этим и планирует заняться. – Часть ты найдешь в его кабинете, часть – в библиотеке.

– Да, пожалуй, приступлю немедленно, – рассеянно кивнул Корсаков и поднялся из кресла. Он уже выходил из гостиной, когда его нагнал голос матери:

– Володя!

Он обернулся. Милица улыбнулась – и на мгновение в ее глазах мелькнул знакомый теплый огонек.

– Я рада, что ты вернулся…

– Я тоже, – честно ответил Корсаков.

* * *

– Итак, ты решил начать с библиотеки, но, как я погляжу, тебя интересуют отнюдь не только отцовские записи!

Петр насмешливо взирал на оккупировавшую стол стопку старых книг и рукописных томов.

– Читаю названия – и сдается мне, что я не единственный посторонний голос, что поселился в твоей голове, мм?

– Ты крайне проницателен, но, как всегда, мухлюешь, – не оборачиваясь от книжного шкафа, ответил Корсаков. – Хотя бы потому, что просто озвучиваешь мои собственные мысли.

– Возможно потому, что мне стоило заставить тебя получше задуматься перед тем, как открывать свой разум непонятной сущности, живущей по ту сторону зеркала!

– Если бы я этого не сделал, то, скорее всего, был бы уже мертв. И мне бы не пришлось выслушивать нотации своей совести, принявшей твое обличие.

– Но ты жив! И смотри, к чему тебя привело твое решение, – усмехнулся брат.

Петр – а, если уж откровенно, то его собственная критическая часть – был прав. И с недавних пор случилось так, что в голове Корсакова звучал не только его голос. Хотя «голосом» это назвать было сложно…

Раньше гость из зеркала обращался к Корсакову в кошмарных снах. И Корсаков, к сожалению, очень хорошо помнил картины разоренной усадьбы, но особенно – вкрадчивый шепот, прозвучавший в его голове.

– Скажи, ты думаешь, что твое сердце и правда бьется или оно всего лишь успокаивает тебя иллюзией, что ты жив?

С того момента, как Корсаков доверил свое тело двойнику для того, чтобы победить ужасающего Каафа – Посрамителя воронов в его логове посреди муромских болот, гость из Зазеркалья больше не ограничивался снами. Его влияние было столь незаметным и ненавязчивым, что Владимир даже не сразу осознал, что часть мыслей в его мозгу ему больше не принадлежат. После того как гость покинул Корсакова, вернув тому контроль над собственным телом, его тень постоянно и незримо присутствовала рядом. Жадная до жизни и впечатлений. Голодная. Опасная.

Тень общалась импульсами, побуждая Корсакова на действия, которые он никогда бы не стал совершать, и слова, которые он никогда бы не стал говорить.

Перед самым отъездом из Москвы Владимир отправился выпить чашку кофе в «Эрмитаже», что на Трубной. Он по привычке устроился в уголке. Дождался, когда ему принесут серебряный кофейник и фарфоровую чашку, развернул газету и погрузился в мысли. А вынырнув из них – ужаснулся.

В другом конце зала от него сидела девушка – совсем юная, лет на пять младше самого Владимира. Компанию ей составляла бонна – то ли англичанка, то ли немка. Они как раз поднимались из-за стола, кидая на Корсакова опасливые взгляды.

Владимир же осознал, что уж минут пять, сам того не понимая, пожирал девицу глазами. А в голове у него крутились мысли, что он мог бы сделать с ней, если бы позволил себе прямо сейчас встать и подойти к ее столику. И, что страшнее, что бы он мог сделать с бонной, если бы та позволила себе по глупости вступиться за подопечную…

Позднее, уже на вокзале, в Корсакова влетел заглядевшийся на что-то студент. Мелкое неудобство, да и паренек оказался невероятно вежливым – по лицу было видно, что он, несомненно, сожалеет о собственной неуклюжести. Но что-то внутри Владимира советовало ему схватить студента левой рукой за горло, а правой – ударить со всей мочи тому по лицу. Просто чтобы почувствовать, как кулак ломает парню нос, и услышать хруст его костей.

Корсаков никогда не считал себя человеком, свободным от вспышек гнева и импульсивных действий. В конце концов, всю свою сознательную жизнь он только и делал, что потакал своей ехидной натуре, порой откровенно наслаждаясь неудобством окружающих.

Но никогда, никогда за все годы существования, в голове Владимира не было таких мыслей. Они ему не принадлежали. Они были чуусими. А чужие мысли в голове пугали его куда сильнее, чем любые кошмары, с которыми он сталкивался ранее.

– Кто-то совсем недавно убеждал меня, что сможет использовать этого духа в качестве оружия… Или я ошибаюсь? – спросил Петр и застыл в притворной задумчивости.

– Это было до того, как он начал проявлять себя не только во снах.

– И теперь ты думаешь, что в нашей фамильной библиотеке найдется способ заглушить голос чужака?

– Ты сам знаешь, что да! – огрызнулся Владимир.

– А ты сам знаешь, что нет! – усмехнулся брат. – Отец не зря тренировал твою память. Все, что относилось к твоему недугу, ты уже нашел и пролистал. Как мы оба знаем, пользы тебе это не принесло.

– И что же ты хочешь мне предложить?

– Открыться наконец. Думаешь, мама осудит тебя? Оттолкнет?

– А как она должна принять весть, что я жив, но теперь частично одержим, в то время как ты – мертв, а отец…

Владимир не закончил, лишь бессильно махнул рукой и вышел из библиотеки. Петр был прав – поиски оказались бесполезны. Корсаковы располагали одной из лучших коллекций оккультной литературы в России. Если чего-то не нашлось в их книгах, то рассчитывать на чудесное обретение нужных знаний где-то еще не приходилось.

Владимир остановился посреди пустого коридора. Он чувствовал себя потерянным, как никогда. Все надежды, связанные с возвращением домой, рушились одна за другой. Он не нашел ни покоя, ни ответов. Что делать теперь? Уехать? Или, наоборот, запереть себя в четырех стенах, чтобы не поддаться на шепот таящегося внутри врага?

Незаметно для самого себя Корсаков прошел к лестнице в конце коридора, поднялся по ней на мансардный этаж, под крышу, и оказался перед незапертой дверью. Он потянул ручку на себя. Дверь тихонько отворилась, не скрипнув. За ней его ждала небольшая комната. Полукруглое окно над парадным портиком. Легкий зеленый цвет стен. Узкая кровать с двумя подушками, лежащими друг на друге. Письменный стол. Собственный книжный шкаф (для разнообразия – с приключенческой литературой). Две карты на стенах – мира и империи. Все знакомое. Уютное. Свое.

– А я предлагал уступить тебе свою комнату, – заметил Петр. Ему не требовалось ходить следом, он просто появился на стуле за письменным столом. – Но ты упорно хотел оставаться в этой каморке…

– Зато в этом пруду я всегда чувствовал себя самой большой рыбой, – невесело улыбнулся Владимир, обозревая свою старую спальню. Она осталась почти нетронутой со времен его учебы в гимназии. Будучи студентом, он приезжал в усадьбу все реже и реже, а после возвращения из Болгарии так и вовсе старался избегать отчего дома. И теперь Владимир понимал, о чем говорил брат. Комната казалась очень маленькой, тесной, совсем детской. Корсакову до боли хотелось вернуться сюда беззаботным подростком, но суровая действительность напоминала: «Ты никогда не сможешь почувствовать себя таким же счастливым, как в детстве. Это время прошло. Отпусти его».

– Ты не сделал еще кое-что, – сказал Петр, оценивающе разглядывая брата. – Поговори с ним. Ты знаешь, о ком я говорю.

– Это бесполезно, – помотал головой Владимир.

– Если бы ты действительно так думал, то я бы не стал этого предлагать, – беспомощно развел руками Петр. – Давай же. Если ты стал достаточно взрослым, чтобы не пытаться бежать от своих тревог или переложить их на плечи родителей, то и с этим твоим страхом что-то нужно делать. Если захочешь – я буду рядом. – Он ободряюще усмехнулся. – Деваться-то мне некуда…

– Да, спасибо, – ответил Владимир, на секунду забыв, что брата на самом деле нет в комнате.

– Ты же знаешь, я всегда здесь и готов тебе помочь, – саркастично фыркнул Петр. – Вот только…

– Что «только»? – переспросил Владимир, не отвлекаясь от поисков.

– Как думаешь, учитывая, что гость из зеркала поселился в твоей голове… А мы с тобой в этом уверены, не так ли? Так вот, какова вероятность, что с тобой говорю и даю советы уже не я? – Последнюю фразу брат буквально прошипел ему на ухо.

Владимир резко обернулся. Библиотека была пуста.

* * *

Оранжерея, отдельно стоящий стеклянный купол, внутри которого росли сотни цветов, включая довольно экзотические, появилась в усадьбе как подарок Николая Васильевича Корсакова своей жене. В итоге, как ни забавно, хотя Милица всегда наслаждалась ароматами круглогодичного сада, именно отец Владимира оказался самым большим садоводом в семье. Сыновья регулярно помогали ему в заботах об этом тропическом уголке. Владимир особенно любил оранжерею, регулярно приходя сюда, чтобы остаться наедине со своими мыслями. Трагедия в Болгарии лишила его и этого места тоже. Теперь оно безраздельно принадлежало отцу – и Корсаков ловил себя на том, что испытывает неясный страх каждый раз, когда заходит сюда.

Длинный день клонился к вечеру, но на улице по-прежнему было светло. Несколько часов, не прервавшись даже на обед, Владимир провел в отцовском кабинете, перекладывая аккуратно разложенные по стопкам бумаги, но не смог найти ничего полезного. Оставалось лишь попытаться спросить у их автора, но эта задача представлялась непосильной.

Отец и сейчас был в оранжерее, только являл со – бой полную противоположность Петру. В том смысле, что телом присутствовал здесь, а вот дух его витал в неизвестных далях. Корсакова поразило, насколько старым выглядел Николай Васильевич. Хотя… Сколько ему сейчас? Шестьдесят?

Корсаков-старший предстал его взгляду сухоньким старичком с бледными слезящимися глазами, одетым во все черное. Он терялся на фоне огромного вольтеровского кресла, поставленного посреди его любимых цветов. Уход за ними составлял его единственное осмысленное занятие. Вошедшего сына Николай Васильевич будто не заметил.

– Папа? – неуверенно спросил Владимир. Отец даже не повернул головы в его сторону. Видя Николая Васильевича, умнейшего человека из всех, кого он знал, в таком состоянии, Владимир в который раз почувствовал, как его сердце наполняется горечью. И страхом. Испуг оказался в новинку – и Корсаков быстро понял, откуда он взялся. Глядя на отца, он видел себя, а точнее – свое возможное будущее, если он не вытравит из себя потустороннего гостя.

Владимир осторожно, словно боясь спугнуть хрупкую птицу, подошел к отцу и присел на корточки перед его креслом.

– Пап, это я, Владимир, – тихо позвал он. – Твой сын.

Отец смотрел прямо на него, но – именно смотрел, а не видел. С тем же успехом Владимир мог быть сделан из прозрачного стекла.

– По ночам я вижу, как мимо нашего дома в тумане проплывают корабли…

Сказано это было едва слышным шелестящим шепотом. Николай Васильевич иногда обращался к окружающим, но большинство из сказанных им слов не несли никакого смысла.

– Папа, у нас рядом с домом нет моря или даже реки, по которой могут плавать корабли, – мягко сказал Владимир.

– Ты не видишь их, потому что они проплывают там, наверху. А мы на дне, в черной непроглядной пучине. И нет того маяка, что развеял бы тьму.

– Я не знаю, сможешь ли ты мне помочь. – Корсаков понимал, что просьба тщетна, но все же решил попробовать. – Я ищу твои записи. Те, что ты не мог доверить даже архиву. Я должен понять, что же произошло с нами тогда. С тобой, мной и Петром.

Он надеялся, что упоминание имени брата поможет отцу хотя бы на секунду сбросить пелену своего тихого сумасшествия, но, видимо, ошибся.

– В темноте, у самого-самого дна, – прошептал Николай Васильевич, продолжая глядеть сквозь сына. – Слушай пение птиц.

– Какая темнота? Какие птицы? – спросил Владимир, отчаянно пытаясь не повышать голос.

Но почему? Крикни! Думаешь, он заметит? Поймет? Отругает? Крикни! Возьми и хорошенько тряхани его! Ему не помешает, а тебе станет легче!

Владимир тряхнул головой, отгоняя чужие мысли. Отец замолчал, лишь смотрел в пространство.

Корсаков втянул пряный, наполненный ароматами цветов воздух, подавляя в себе желание расплакаться. Все без толку. Он легонько сжал отцовские руки своими и поднялся с пола. Уже выходя из оранжереи, Корсаков бросил прощальный взгляд на отца – и замер. Николай Васильевич продолжал сидеть так же, как он его оставил – с отсутствующим видом глядя в пространство.

Или нет?

Корсаков неуверенно сделал два шага назад и проследил, куда смотрит отец. Его сердце учащенно забилось.

В глубине оранжереи стоял черный чугунный фонтан, изображающий озеро с нависшей над ним веткой дерева. А на ветке расселись искусно выплавленные…

– Птицы! – прошептал Владимир. Не веря своей догадке, он бросился к фонтану, на ходу повторяя отцовские слова: – В темноте у самого дна! Слушай пение птиц!

Поверхность воды затянула зелень и кувшинки. Разглядеть дно не представлялось возможным, поэтому Корсаков закатал рукав и сунул руку в фонтан. Шаря по скользкому илистому дну, он пытался нащупать что-то похожее на ключ. Наконец пальцы наткнулись на какое-то кольцо, но при попытке поднять его выяснилось, что оно является частью фонтана и уж точно не лежащим на дне ключом.

– А что, если… – пробормотал Корсаков себе под нос. Он продел палец в кольцо и изо всех сил потянул на себя. Скрытый механизм с трудом поддался. Раздался щелчок и грохот цепей. Владимир увидел, как металлическая пластина у основания винтовой лестницы, ведущей на второй ярус оранжереи, со скрипом начала отползать в сторону, являя взгляду крутые каменные ступени, уходящие в темноту.

– Молодой господин, вы здесь? – раздался от входа в оранжерею голос Жоржа.

Владимир резким движением вытащил руку из фонтана и перебежал к отцу так, чтобы камердинер не заметил изменений, произошедших у винтовой лестницы. Раз уж никто не сказал ему об этом тайном ходе, то и отец, вероятнее всего, держал его в секрете от домочадцев. А значит, раскрывать его пока было рано.

– Я здесь, Жорж! – позвал Корсаков. Камердинер появился из-за разросшихся розовых кустов. Он бросил удивленный взгляд на мокрую руку Владимира, но воздержался от вопросов.

– К вашей матушке прибыл господин из полиции. Она просила присоединиться к ним в гостиной. Похоже, дело безотлагательное.

– Хорошо. Ступай, я сейчас подойду.

Жорж с достоинством поклонился и вышел из оранжереи. Владимир быстро метнулся обратно к фонтану, вновь дернул за кольцо и проследил, чтобы люк в полу надежно закрылся. Проходя мимо отца, он опустился на колени и прошептал:

– Спасибо, папа, теперь я знаю, где начинать поиски!

Николай Васильевич ничего ему не ответил, продолжая смотреть вдаль отсутствующим взглядом.

* * *

В гостиной Владимир застал молодого человека (на вид – старше его на пару лет) в форме околоточного надзирателя: лаковых сапогах, шароварах с красной окантовкой и двубортном мундире. Фуражку он держал прижатой к боку.

– Позвольте вас познакомить, – обратилась к полицейскому чину Милица. – Владимир Николаевич, мой сын. Володя, это Федор Семенович Кудряшов из Смоленской полиции.

– Честь имею, – щелкнул каблуками околоточный.

– Рад знакомству, – ответил вежливым полупоклоном Корсаков.

– Федор Семенович как раз начал рассказывать о цели визита, – пояснила мать. – Прошу вас, продолжайте.

– Да, конечно. – Кудряшов замешкался, собираясь с мыслями. – Боюсь, мой вопрос будет звучать странно, но… Понимаете, я столкнулся с ужасающим злодеянием, жестокость которого просто поразительна. Ни я, ни другие офицеры ничего подобного не видели, даже на войне. Господин полицмейстер в приватной беседе порекомендовал обратиться к Корсаковым. Сказал, что вы поймете. И вот я здесь. Скажите, отчего полицмейстер послал меня к вам?

– Ну, не совсем к нам, думаю, – аккуратно начал Владимир. Визит околоточного отвлек его от действительно важных дел, и он всерьез рассматривал варианты отправить его восвояси. – В самом Смоленске проживает мой дядя, Михаил Васильевич. Возможно, он…

– Он отказался меня принять, – прервал его Кудряшов. Вид полицейский имел раздраженный, видимо ожидая, что его отошлют и здесь.

Милица и Владимир переглянулись, сохранив спокойные лица. Поведение Михаила показалось им подозрительным, но околоточному знать об этом было необязательно.

– Тогда, конечно, – улыбнулась мать. – Мы постараемся помочь, чем сможем.

– Видите ли, все, что относится к ужасающим злодеяниям туманной природы – это в некотором роде наша специализация, – продолжил Корсаков. – Можете рассказать о преступлении подробнее?

– Это убийства, – ответил Кудряшов. – Звериной жестокости. Жертв не просто растерзали, их будто бы разорвали на куски. Первого нашли неделю назад на окраине города, за крепостной стеной, его хотя бы смогли опознать – бродяга-пропойца. Подумали, что кто-то с городского дна осатанел да прикончил приятеля по пьяному делу. Но вчера нашли еще одно тело. И там все страшнее. Настолько, что не осталось ничего, что помогло бы его опознать…

Корсаков почувствовал, как невидимая холодная ладонь сжала его сердце.

– Мы не смогли найти следов оружия, – продолжал околоточный. – Ни ножа, ни топора, ни тесака, ни сабли. Похожее я видел лишь один раз, когда турки казнили человека, привязав его к двум лошадям. Но тут… Тут все страшнее…

Владимир сохранял спокойный вид, что давалось ему очень нелегко. Ведь больше всего на свете ему хотелось кричать: «Нет! Нет-нет-нет! Только не опять! Только не здесь и сейчас!» Он готов был попятиться, распахнуть двери, выбежать из комнаты и бежать куда глаза глядят. А Кудряшов меж тем продолжал:

– Это безумие, но я думаю, что жертв убили голыми руками. Голыми руками и… Когтями…

V

Болгария, ноябрь 1877 года

– Такого зверства мы даже от башибузуков[24] не видали, ваше превосходительство. Тать ентот от деревни к деревне шляется, вырезает по-тихому один-два дома с семьями, а дальше – концы в воду! – закончил свой доклад солдат. Владимир и Петр быстро переглянулись, стараясь скрыть от окружающих неуместный в данной ситуации азарт. Ведь их наконец-то ждало настоящее дело!

Позднюю осень в Болгарии Корсаковы встретили в Тырново, небольшом древнем городке к северу от Балканских гор. Он расположился на крутых холмах, обрывающихся вниз, туда, где шумела бурная речка. Многочисленные домики с красными черепичными крышами будто бы вырастали друг из друга, отчего временами напоминали грибы, усыпавшие скалистые склоны. Мансарды стареньких жилищ отступали от стен первых этажей и нависали над узкими улицами, только усиливая впечатление. Переулки упирались в крутые каменные лесенки, подъем по которым Владимир уже считал маленьким подвигом. Издалека, с верхушек окрестных холмов, иногда казалось, что люди и домашний скот просто гуляют по крышам, хотя на самом деле они просто проходили по улицам, протянувшимся выше по склону. А над красно-черепичным морем высилась суровая древняя крепость Царевец.

После взятия Тырново генералом Гурко в июне город превратился в шумную тыловую базу русских войск. Сюда стекались резервы, запасы и болгарские беженцы. Дунайский корпус увяз в двух затяжных боях – под Плевной, в восьмидесяти верстах к востоку, и на перевале Шипка, в сорока верстах на юг. В результате город оказался идеальным местом для Корсаковых, совершавших выезды во всех направлениях, где требовалась их помощь. На войну отправились вчетвером – отец, Петр, Владимир и их дядя, брат Николая Васильевича, Михаил.

Младшие Корсаковы своего дядю обожали. Михаил Васильевич был ниже ростом и своего брата, и его подросших сыновей, но, кажется, ничуть этого не смущался. Взгляд его насмешливых глаз, скрывающихся иногда за спадающими на лоб кудрявыми волосами, и лихо подкрученные пшеничные усы покорили не одно девичье сердце. Михаил умудрялся сочетать в себе качества интеллектуала, корпящего над многомудрыми книгами на десятках разных языков, и при этом блестящего фехтовальщика. Природная робость и осторожность его куда-то девались каждый раз, когда дело доходило до действительных и мнимых оскорблений, за которые дядя немедля готов был вызвать обидчика на дуэль. Данное болезненное чувство собственного достоинства Владимир разделял полностью. Возможно, поэтому он чувствовал себя в компании дяди куда спокойнее, чем рядом с отцом и братом. Михаил же не стремился остепениться и завести собственных детей («Не повстречал еще той красавицы, что способна меня приручить»), а потому с удовольствием возился с племянниками. Он обучал их фехтованию, верховой езде, а иногда, если Николай Васильевич становился излишне требовательным, украдкой помогал им в учебе с особо сложными задачами.

Не сказать, что работы у Корсаковых было много. В основном приходилось обыскивать оставленные турками села и деревни в поисках амулетов и заговоров, что, по замыслу османов, должны были обрушить проклятия на головы наткнувшихся на них русских солдат. Эти побрякушки Владимир и его родичи находили быстро, а избавлялись от них еще быстрее. Несмотря на опасения отца, настоящих противников с турецкой стороны им пока не встретилось.

Единственным достойным упоминания случаем оказался осмотр полевого лазарета, где раненые солдаты божились, что по ночам к ним приходит страшная дева в черном платье. Доктора пытались списать это на галлюцинации, но слишком уж многие начали твердить одно и то же. Пришлось послать за Корсаковыми. По прибытии в лазарет отец предоставил Петру и Владимиру самостоятельно изучить местность и доложить ему о своих находках. Удача, как всегда, улыбнулась старшему брату: Петр обнаружил неподалеку от ручья странный обелиск, испещренный грубыми рисунками и странными отметинами. В тот же день, еще до заката, армейские саперы по указанию Николая Васильевича взорвали диковинный камень, а сам старший Корсаков, дождавшись, пока солдаты удалятся, дополнительно оставил на том месте защитные фигуры. Черная дева увечных воинов больше не мучила.

В результате Петр и Владимир стали участниками кампании, далекой от представлявшихся им славных приключений. Их война состояла из пыльных дорог, разоренных селений, стонов раненых и скупых вестей со штабных совещаний. Невооруженным глазом было заметно, что боевые генералы на дух не переносят главнокомандующего, великого князя Николая. Командир гвардии браво выглядел на коне, въезжая в уже захваченное Тырново во главе пышного парада, но когда дело доходило до управления армией, показывал себя бездарным стратегом. Вершиной его деятельности оказалось многомесячное стояние под Плевной и безуспешные штурмы, оборачивавшиеся многочисленными потерями. Ситуация лишь усугублялась наступлением холодов.

Война, начавшаяся для русского оружия столь удачно, показала свое уродливое лицо. К ноябрю армия застряла в двух осадах и не могла двинуться с места. С одной стороны – изматывающие бои у Плевны. Но здесь инициатива хоть немного, но склонялась в нашу пользу. А вот южнее, на Шипкинском перевале, изможденный сводный отряд из русских и болгар вот уже почти полгода сдерживал пятикратно превосходящую османскую армию.

На мрачный лад настраивал и сам быт Тырнова. Улицы города были запружены беженцами, спасавшимися от турок. Болгары опасались, что османы вот-вот прорвут оборону Шипки и хлынут на север, в результате многие семьи оставили даже Габрово, город благополучный, но слишком близкий к перевалу. Несчастные мыкались по закоулкам города, прося милостыню или даже просто краюшку хлеба. Владимир и Петр старались помогать им по мере сил, но быстро поняли, что их участие нисколько не облегчает бедственного положения беженцев. Особенно жаль было женщин и детей, оставшихся без кормильцев. Их мужья и отцы погибли – вступив ли в ополчение или просто наткнувшись на османов, скачущих с криками «Уссур!».

– Уссур? – переспросил Владимир однажды.

– Да, – кивнула изможденная болгарка, которой Корсаков вынес корзину с нехитрой снедью. – Турки скачут и кричат: «Уссур»! И болгарин должен встать – и вытянуть голову. Турок взмахнет ятаганом – и голова летит с плеч.

– А если… – неуверенно начал Владимир.

– Если не отдаст себя на заклание? – догадалась женщина. – Тогда турок не поскачет дальше. И убьет не только мужа, но и всю семью…

Надо ли говорить, что кровь молодых Корсаковых кипела, а постоянное сидение без дела в Тырново угнетало и толкало на безрассудство. Они завидовали дяде Михаилу, который то и дело выбирался из города на несколько дней, а то и неделю под предлогом патрулей и установления связей с болгарами. На самом же деле, по секрету рассказывал он племянникам, его ждали дерзкие вылазки на занятую турками территорию и даже, один раз, рандеву с красавицами из гарема. В общем, сегодняшний вызов в штаб оказался более чем своевременным для изнывающих от безделья братьев.

– Николай Васильевич, я не терплю недомолвок, а потому буду откровенным. – Генерал Григорий Степанович Вековой выглядел усталым, но собранным, и разговаривал, чеканя каждое слово. – Эти убийства начались две недели назад и наводят страх на болгар, в том числе – на ополченцев, которые опасаются, что следующим селением, которое навестит изувер, может оказаться их родная деревня. А я не могу допустить разброд и шатания в армии. Со дня на день Плевна наконец-то падет, а когда это случится, мы получим резервы и приказ – перейти в наступление и нанести поражение Сулейману[25] под Шипкой. Для этого мне будут нужны все доступные подразделения, включая ополчение, причем в полной готовности и боевом расположении духа. Ситуация такова: я не верю в те бабьи сказки, что разносят болгары. Мол, это сам черт из адского пекла вылез. Нет, мы имеем дело с человеком, и скорее всего не одним. Турками, если точнее. Которые занимаются своим любимым делом – запугивают и режут беззащитных жителей. Мы предпринимали усилия по поимке этого убийцы, причем усилия, поверьте, достаточные. Но даже мои лучшие охотники не смогли выследить злодея, что крайне необычно. А по распоряжению командования со всем необычным обращаться нужно к вам, видите ли. Неуловимый убийца в нашем тылу – вот вам необычное задание. Я, уж простите, не верю в то, что от вас для армии есть польза. Но если докажете обратное, если поймаете и притащите мне того изувера, что мирный люд стращает, – будет вам моя искренняя благодарность. Задача ясна?

– Предельно, Григорий Степанович, – спокойно кивнул Корсаков-старший. – Можем ли мы рассчитывать на военное сопровождение во время поисков?

– Да, дам казаков, четверых, на большее не надейтесь, – ответил Столетов.

– В таком случае распорядитесь, чтобы нам предоставили все имеющиеся сведения об этих происшествиях. Мы выступим завтра на рассвете.

– Добро. Свободны. – Столетов отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

* * *

– Итак, дети мои, что скажете? С чем, по-вашему, мы имеем дело? – спросил Николай Васильевич тем же вечером, обведя взглядом сыновей.

Это был его любимый способ обучения – найти проблему и дать Петру с Владимиром возможность самостоятельно строить и защищать свои догадки. Отец выслушивал их, а затем спокойно, без ехидства или грубости, указывал на фактические ошибки и изъяны в логике. Этим он, с одной стороны, побуждал детей мыслить самостоятельно, а с другой – не давал им слишком увязнуть в своих заблуждениях.

Детей в роде Корсаковых начинали обучать фамильному делу рано, но исподволь. До своего тринадцатилетия ни Петр, ни Владимир не знали о существовании сверхъестественных сил и иных миров. Зато, благодаря рассказам родителей, превосходно разбирались в мифах и легендах большинства народов мира. Их можно было разбудить посреди ночи и спросить: «Чем отличается русалка от кикиморы?» или «Как обмануть лешего?». По мере взросления к сказкам добавлялись и языки, в том числе древние и мертвые. Петр и Владимир без устали зарисовывали египетские иероглифы и каббалистическую символику. Мальчишки воспринимали эти истории и загадки как увлекательную игру. И только после своего тринадцатого дня рождения и знакомства с семейным архивом понимали, как много знаний вложили в них наставники.

Николай Васильевич, как и его предки, был убежден, что народные предания и религиозные обряды – это своего рода отчеты о встреченных предыдущими поколениями сверхъестественных угрозах. Другое дело, что понять и изучить эти явления у них не хватало научных основ, а потому истории принимали нарочито простые и назидательные формы. Но если раз за разом люди со всех концов света утверждали, что соль отпугивает нечистую силу, а зеркала могут становиться воротами в иные миры, – списывать такие истории со счетов было нельзя.

И вот, отправляясь на расследования вместе с отцом сначала Петр, а затем и Владимир внезапно выясняли, что заученные с детства сказки могут подсказать способ борьбы со встреченной тварью, а рисунки, которыми они заполняли десятки и десятки альбомов, в нужной комбинации защитят от злых духов. По мере их взросления раскрывались и разные подходы, которые братья использовали для решения поставленных задач. Петр, с его феноменальной памятью, начал больше полагаться на интуицию. Иногда он сам не мог объяснить, к примеру, что заставило его обратить внимание на потухший очаг и найти под углями проклятую звериную кость. Владимир пытался следовать его примеру, но был куда менее уверен в своих способностях, а потому, прежде чем озвучивать свои версии, медлил, думал, а при возможности старался проконсультироваться с записями. Зато, уверившись в правоте своих выводов, отстаивал их до хрипоты, даже когда отец или старший брат указывали на его ошибки. Поэтому Николай Васильевич медлил, не желая отпускать его в свободное плавание. И если Петр уже вел самостоятельные расследования, то Владимиру дозволялось работать только в паре с отцом или старшим братом.

Сейчас Корсаковы находились в своей комнате – мансарде старого дома с видом на долину. Гостеприимный хозяин жилища был искренне рад принимать у себя русских, пусть не офицеров, но явно имеющих отношение к армии. Их регулярные разъезды, иногда посреди ночи, лишь добавляли веса в глазах болгарина.

Вдоль стен расположились три походных лежака и одна древняя кровать, в ногах каждого ложа стоял увесистый вещевой сундук. В углу дышала жаром разожженная печка, отгоняющая стылый холод, тщащийся пролезть в окно, открытое всем горным ветрам. Стены украшали теплые ворсистые ковры. Более чем комфортное место, особенно по сравнению с теми условиями, в которых вынуждены были зимовать солдаты на Шипкинском перевале. Посреди комнаты Корсаковы установили походный стол. На нем, будто скатерть, расстелили подробную топографическую карту, покрытую чернильными пометками. Самые свежие надписи отмечали селения, в которых оставил свой кровавый след убийца.

– А не торопишь ли ты события? Вы даже не видели места преступлений, только беглые описания, сделанные неподготовленными вояками. Выводы делать еще… – начал было Михаил, но Петр уже с энтузиазмом ответил:

– Думаю, это тварь, а не дух!

– Интересно, – кивнул отец и посмотрел на Владимира: – А ты что скажешь? Почему твой брат так считает?

Корсаков не торопился с ответом. Он еще раз внимательно поглядел на карту, расстеленную на столе, на Петра, отца, дядю, задумался – и наконец отрапортовал:

– Думаю, дело в географии. Дух, сирень – бесплотная сущность, обычно питается от места силы, там, где он проник сквозь трещину в границе, отделяющей наш мир от иных. За очень редкими исключениями он не в состоянии перемещаться на дальние расстояния. Здесь же места убийств отделены друг от друга десятками верст. К тому же жертвы имеют раны, оставленные существом из плоти и крови. А это уже очень похоже на тварь.

– Неплохо, – улыбнулся Николай Васильевич. – Факты в нашем распоряжении действительно могут указывать на то, что вы оба правы. Умение строить разумные догадки и заранее оценивать характер противника очень пригодится вам, когда придет пора охотиться самостоятельно. Не морщись, Петр, ты сам еще только начинаешь. Поэтому помни: Михаил тоже прав. – Отец указал на брата. – Выводы строить пока рано. Мы не видели тел. Еще не осмотрели места, где произошли убийства. Не опросили непосредственных свидетелей. И кстати, задумывались ли вы о том, какую конкретно тварь подозреваете?

– Здешний народ верит в волколаков[26]… – начал Владимир, но Петр его прервал:

– Нет, волколаки, по легендам и записям в архиве, кровопийцы. А если верить описаниям, которые есть у нас, то кровь там лилась во все стороны. Слишком расточительно для твари, которая ею питается.

Владимир пристыженно замолчал.

– Отсюда мы точно можем строить какие угодно гипотезы, – пришел ему на выручку Михаил. – Нужно следовать за этим таинственным убийцей. Судя по местам и датам убийств, он движется с запада на восток, от гор по нашим тылам. Обжитых мест перед ним немного. Значит, есть шанс предугадать, где он нанесет следующий удар.

– Выступаем засветло, – подвел итог отец. – Петр, Владимир, задание вам двоим: еще раз изучить все свидетельства, что у нас сейчас есть. Запомните каждую деталь – и будьте готовы соотнести ее с тем, что увидите непосредственно на месте убийств. Далее: соберите оружие и походные рюкзаки, из расчета на неделю зимних переходов. Утром проверю и оценю, насколько правильно вы подготовились.

– А мне что прикажешь? – усмехнулся Михаил.

– Ничего, – хлопнул его по плечу Николай. – Ты остаешься в лагере.

– Что? – удивленно уставился на него младший брат.

– Согласись, глупо отправляться всем вместе на охоту за одной тварью, – пояснил Николай Васильевич. – Ребятам нужна практика, но одних их отправлять слишком рано. При этом бросать лагерь без присмотра тоже опасно. Кто-то должен остаться на случай, если эти убийства призваны всего лишь отвлечь нас от чего-то действительно важного. И уж прости, но в горы эти два балбеса пойдут только под моим присмотром. А значит, твое место – здесь. И до нашего возвращения – никаких рейдов на турецкую территорию. А то, думаешь, я не знаю о твоих похождениях? Не хватало мне еще брата от шальной османской пули потерять. Или того хуже – от своего же дурного часового, который пальнет, не разбираясь!

– Как скажешь, – вынужден был согласиться Михаил. Он действительно, утратив всегдашнюю осторожность, позволял себе исчезать по ночам и рыскать за линией фронта в поисках достойного противника. И не важно, в сабельном ли бою или делах оккультных.

Сборы прошли быстро. Улучив момент, когда Николай Васильевич вышел поговорить с хозяином дома, Михаил сам провел ревизию походных мешков братьев и, отвесив обоим шутливые подзатыльники, доходчиво объяснил, что стоит оставить, а что, наоборот, взять с собой. Поэтому утром у их отца не нашлось ни одного повода придраться к подготовке сыновей. Николай бросил подозрительный взгляд на их дядю, но тот с невинным видом пожелал им удачи и объявил, что планирует подремать еще часик. Владимир в этот момент страшно ему завидовал – ночь перед походом для него выдалась бессонной. Он ворочался на походном лежаке, тер слипающиеся глаза, но никак не мог заснуть. Мысли путались – заученные подробности жутких убийств сменялись не менее мрачными ожиданиями от предстоящей охоты. Утро младший из Корсаковых встретил абсолютно разбитым. Предрассветная темень и пронизывающий ледяной ветер, встретившие его на улице, настроения не улучшили.

Обещанный эскорт ждал их на южном выезде из города. Четверо казаков в обязательных папахах с перекинутыми через плечо трофейными самозарядными штуцерами смерили прибывших оценивающими взглядами, но промолчали. Выглядели они на удивление похожими: кряжистые, усатые, с обветренными лицами и морщинками, залегшими в уголках глаз. Рядом с казаками паслись семеро коней, уже оседланных.

– Кто старший? – спросил Николай Васильевич. Вперед выступил седеющий казак с короткими волосами и усами, плавно переходящими в бакенбарды.

– Я, вашбродь. Урядник Белов, – представился командир.

– Знаешь, зачем нас посылают?

– А то ж, вашбродь. Супостата изловить, что болгар стращает. Я ить, если дозволите сказать, ужо охотился за этим страхолюдом, да не поймал…

– А что так? Следов не оставляет?

– Э нет, вашбродь. Оставляет. Сколько угодно оставляет. Да токмо следы те то теряются, то меняются.

– Как это, «меняются»? – заинтересовался Николай Васильевич.

– А так. Идешь по следу, значит, сапог. Мужицких, значит. Он приводит к дому, где тать тот похозяйничал. А выходят оттудова уже совсем другие следы. Маленькие. Не то женские, не то дитячьи.

– Вот оно что… – задумчиво покивал старший Корсаков и повернулся к сыновьям: – Запомнили?

Ответа он ждать не стал – и так было ясно, что любые новые сведения о твари, на которую они открывают охоту, будут на вес золота и не пройдут незамеченными мимо братьев.

– Смотри, Белов, – извлек тем временем из-за пазухи свернутую карту Николай Васильевич. – Мы вчера попытались понять, как этот ваш тать двигается, и вот что получилось. Видишь?

– Вижу, вашбродь. Аккуратненько так идет. С запада на восток.

– И между местами убийств каждый раз верст двадцать, – добавил отец. – А значит, нам бы постараться его опередить. Вот деревенька, Зорница. Думаю, нам бы надо там оказаться, и побыстрее.

– Это можно. К езде-то привычные? – иронично сощурился казак.

– Не сомневайся, Белов, привычные, – спокойно ответил Николай Васильевич.

До Зорницы доскакали еще затемно, но уже на подъезде Корсаковы поняли, что опоздали. Деревня ничем не отличалась от сотен других – маленькое скопление жилищ у подножия каменистых холмов. Крыши домов покрыты соломой или черепицей, а сами дома построены из местного камня, с небольшими окнами и деревянными дверями. Грязные немощеные улицы стояли пустыми: весь народ собрался на куцей площади перед храмом. В обычные дни тут бы шла торговля или шумел деревенский кабак. Но не сегодня. Сегодня над Зорницей слышался безутешный бабий плач.

VI

Смоленск, 1881 год

При свете дня переулок выглядел исключительно обыкновенным, разве что чересчур грязным от обилия пролитой воды.

– Долго отмывали, наверное? – скептически огляделся вокруг Корсаков.

– Ах да, простите, Владимир Николаевич, что не оставили груду кровавых ошметков тухнуть на жаре целых два дня, пока вы не пожаловали! – Кудряшов не дал ему спуску.

– Touché, — признал Корсаков. – Что ж, попробую что-нибудь отыскать.

– Только не тяните, – бросил околоточный. – Таких зверств у нас отродясь не было. Народ напуган. Уже даже начали поговаривать, что из Веселухи по ночам слышатся чьи-то голоса…

Владимир лишь фыркнул. Башню Смоленского кремля, прозванную Веселухой, народная молва всегда связывала с событиями жуткими и сверхъестественными. Даже ее прозвание появилось не на пустом месте. При постройке смоленской крепости рабочих ждало нежданное препятствие – в одной из стен беспричинно появлялась трещина, которую невозможно было заделать никакими средствами. Зодчие отправились к колдунье, которая молвила: чтобы крепость стала неприступной, а стены стояли крепко, необходимо выбрать самую красивую девушку в Смоленске и замуровать ее в одной из башен. Девицей этой стала прачка, прозванная Веселухой за то, что громко пела и смеялась, пока полоскала белье в Днепре. Но выбор дорого стоил зодчим. Замурованная в башне девушка не рыдала и не молила о пощаде. Она громко и звонко хохотала. Даже после того, как должна была, по всем расчетам, умереть от голода и жажды, жуткий смех продолжал слышаться над смоленскими холмами. Прошло почти три сотни лет, но до сих пор смоляне утверждали, что иногда тихими лунными ночами слышат хохот Веселухи и видят прекрасную девушку в белом платье, танцующую у крепостных стен. Корсакова эти истории лишь веселили – еще в детстве они с братом не раз забирались в пустую башню, даже ночью, но никаких призраков так и не встретили… Владимир отогнал мысли про Петра и сосредоточился на осмотре.

Обыкновенным переулок выглядел лишь на первый взгляд. Трагедия, что в нем произошла, оставила неизлечимый шрам, избавиться от которого куда сложнее, чем от запекшейся крови. Горожане, проходящие по Благовещенской, шумной и многолюдной в это время дня, как-то незаметно для себя старались не заглядывать в переулок и ускорять шаг, спеша пройти мимо. Говорят (и справедливо), что в госпитальные стены навсегда впитывается запах болезни, от которого никуда не деться. Здесь же чувствовался даже не запах, а тяжелый дух настоящей бойни.

– Тело нашли у стены? – спросил Корсаков.

– Можно и так сказать, – ответил Кудряшов. – У стены. И на земле. И на крыше. И вон на том дереве. Но да, добрая, так сказать, доля покойного лежала аккурат у стены.

Владимир присел рядом с указанным местом. Пользоваться даром сейчас, зная, что произошло в переулке, очень не хотелось, но выбора ситуация не оставляла. Он внутренне сжался, глубоко вздохнул – и коснулся рукой шершавой кирпичной стены…

Обычно дар позволял Корсакову увидеть картину произошедшего глазами человека, на чей след он наткнулся. Причем «произошедшее» – понятие растяжимое. Дар оставался капризным, поэтому предугадать, что откроется его внутреннему оку, Владимир не мог, да и не всегда понимал, в каких обстоятельствах ему удастся ухватиться за картину прошлого.

Но видение, явившееся здесь, в смоленском переулке, человеку не принадлежало.

Корсаков провалился в бесплотное ничто, сгусток первородной, добиблейской тьмы – живой, разумной, но непривычный к пяти человеческим чувствам. Картины, которые существо наблюдало чужими глазами, разъяряли его своей примитивностью. Звуки резали уши. Запахи выворачивали наизнанку. Вонючая жидкость из металлической емкости оставляла дрянной привкус на языке. Осязание… Что ж, осязание, по крайней мере, давало возможность выплеснуть всю испытываемую ненависть от пребывания в столь непригодном для нее теле. Это чувство для него было привычным, двигало им, искало схватки, крови, выхода для нечеловеческой жестокости.

Тварь почти закончила свою работу, когда на нее с рычанием обрушился неизвестный противник. Он был упорен и невероятно силен, почти ровня существу. И у него оказалось свое тайное оружие, которое тварь увидеть не ожидала.

Перед глазами мелькнула горящая огнем печать с шестиконечной звездой.

Раздался тонкий и протяжный женский крик.

Тварь подалась вперед и сомкнула челюсти, ощущая, как рот ее оболочки наполняется теплой кровью.

А затем – вспышка белого света.

И Корсаков пришел в себя.

Внезапное обретение привычных чувств в первый момент обескуражило его настолько, что Владимир плюхнулся на землю и инстинктивно пополз прочь от страшной находки.

– Корсаков, вы чего? – удивленно воскликнул околоточный. Владимир уставился на него ошалелым взглядом – и только после этого сознание полностью вернулось к нему. Вместе с чувством стыда, конечно же. Корсаков не сомневался, что выглядит донельзя жалко. Сохраняя все возможное в сложившейся ситуации достоинство, он поднялся и отряхнулся, стараясь сделать вид, что ничего не произошло.

– Это что за фокусы? – раздраженно спросил Кудряшов.

– Это не фокусы, это издержки ремесла, – ответил Владимир. Вышло хрипловато, но сносно. Со вновь обретенной уверенностью он заявил: – А фокус я вам сейчас покажу!

Преувеличенно твердым шагом он направился вдоль по переулку, к росшим в конце кустам. Федор следил за его действиями с плохо скрываемым скептицизмом. Корсаков нагнулся, зашуршал тростью под ветками и извлек из зелени блеснувший на солнце предмет.

– Кажется, ваши востроглазые городовые кое-что проглядели, – усмехнулся он и бросил находку Кудряшову. Околоточный поймал предмет и внимательно его рассмотрел. Это оказалась серебряная фляга без крышки с выбитой монограммой: «АБ».

– Думаете, ее оставил убийца?

– Может, убийца. Может, жертва, – пожал плечами Корсаков. Он кривил душой – видение четко дало понять, что к фляге прикладывался именно преступник. Вернее, существо, принявшее вид человека. – Смоленск – не самый большой город. Бьюсь об заклад, в нем не так уж много людей с инициалами АБ, которые могут позволить себе довольно дорогую вещь. Особенно таких, что, возможно, пропали пару дней назад, n’est-ce-pas?

– При условии, что ваша находка действительно имеет отношение к преступлению.

– Да, конечно, можно предположить, что наш предполагаемый богач просто слонялся по переулку и разбрасывался флягами за пару дней до убийства. Но позвольте вопрос: у вас есть другие зацепки?

– Нет, – с сожалением вынужден был признать Кудряшов.

За разговором они вышли обратно на главную улицу. Владимир посмотрел налево – и вновь невольно залюбовался рвущимся ввысь гигантским собором, венчающим город, будто корона – царскую главу.

– Предлагаю разделиться, – обратился Корсаков к околоточному. – Мне необходимо повидать одного человека, который, возможно, согласится нам помочь. А вы пока возвращайтесь в часть и попробуйте найти нужного нам господина «АБ». Так мы с пользой проведем время и не станем мучить друг друга своим обществом. Согласны?

– Более чем.

* * *

Корсаков покинул полицейский экипаж (договорившись, чтобы его ждали здесь же через два часа) на углу с Большой Дворянской. Владимиру это название всегда казалось немного смешным – тихая узенькая улочка с громким названием. Но в этом был весь Смоленск: столь грозный и славный во времена войн и бедствий, в мирное время он становился таким маленьким и провинциальным, что подобные имена служили способом доказать: их некогда пограничный город ничем не хуже других, более крупных и богатых.

Для Владимира Большая Дворянская, с вытянувшимися вдоль нее невысокими опрятными домиками, которые прятались за низкими зелеными деревцами, тоже была родной – здесь стоял городской особняк Корсаковых. Большую часть года тут жил его дядя Михаил. Семья Владимира останавливалась у него, выбираясь в Смоленск из усадьбы, да и они с Петром часто навещали дядю. Напротив его кирпичного особняка стоял дом Энгельгартов. Судьбы семейств переплелись причудливым образом. Дед Владимира, Василий Александрович, был дружен с их родичем, Павлом Ивановичем, отставным полковником. Корсаков и Энгельгарт успешно партизанили против французов, но Павла все-таки захватили в плен. По легенде, он отказался перейти на сторону французов и был казнен, причем сам вызвался командовать собственным расстрелом. Петр был трогательно, по-детски влюблен в Катеньку Энгельгарт, приезжавшую к родным, чудесную смешливую девчонку с ангельскими локонами. Когда брату Корсакова исполнилось шестнадцать, а ей – всего восемнадцать, Катю выдали замуж. И теперь все знали ее как Екатерину Александровну Победоносцеву, жену всесильного обер-прокурора, который, как потом о нем напишет поэт Блок, простер над Россией свои «совиные крыла». Как странно распоряжается судьба…

Владимир помотал головой, отгоняя прочь некстати нахлынувшие воспоминания. Он взбежал по ступенькам крыльца и уже собирался постучать в дверь, как та распахнулась сама. На пороге, уже собираясь выходить, стоял Михаил Корсаков. Густые волосы дяди уже тронула седина, но он по-прежнему выглядел бодро и моложаво, а когда удивление при виде Владимира сменилось узнаванием, лицо словно помолодело на десяток лет.

– Племянник, вот так сюрприз! – Михаил сгреб его в охапку, крепко обнял, а затем отступил и смерил Владимира оценивающим взглядом: – Гляди-ка, а ты похудел! Я тебе этого не говорил, но всегда считал, что если ты сбросишь с полпуда[27], то это пойдет тебе только на пользу! И был прав! Орел! Но мог бы и предупредить, что собираешься приехать.

– Я послал телеграмму домой, – извиняющимся тоном ответил Владимир.

– О, ну тогда понятно. Я у твоей матушки не то чтобы на хорошем счету, особенно после… – Дядя помрачнел. – Ну, ты понял. После того как мы вернулись из Болгарии. Хотя даже если бы послал телеграмму мне, я бы не получил! Приехал из путешествия буквально неделю назад. По дороге заглянул в Корсакове, но буквально на часок. Знаешь ли, понимаю, когда мне не рады, и умею вовремя избавить недовольных от своего ненавязчивого общества. В любом случае мог бы и предупредить старика отдельно!

– Старика? – рассмеялся Владимир. – Да ты не изменился за последние три года! Выглядишь как мой ровесник.

– А это? – Михаил указал на седину в волосах. – Ты не поверишь, дамы перестают меня замечать! Я уж, грешным делом, подкрашивать хотел…

– Я не вовремя? Кажется, ты куда-то спешил?

– Да, было одно дельце, но, раз уж у меня такие гости, оно может подождать. Погода сегодня уж больно чудесная. Пойдем-ка, пожалуй, в сад. Расскажешь, что тебя привело к родным пенатам.

Сад располагался на заднем дворе, окруженном увитыми плющом кирпичными стенами почти в человеческий рост. Дядя предпочитал приватность, как из-за рода занятий, так и в силу неистощимого интереса к противоположному полу. По той же причине держал при себе строго необходимый штат слуг и тех регулярно менял, чтобы не распространялись о дамах, что бывали в дядиных покоях под покровом ночи. Вот и сейчас молодой низкорослый дворецкий, столь разительно не похожий на Жоржа, крайне неуклюже бросился исполнять дядин приказ подать им чай.

Михаил Васильевич не принимал участия в охоте на таинственного убийцу в Болгарии, оставшись при штабе. И он сам, и Владимир полагали, что именно это его и спасло от участи Николая и Петра. С того момента в дяде что-то надломилось. Он и раньше слыл излишне осторожным, за что не раз получал дружеские шпильки от брата и старшего племянника. Но теперь его осторожность переросла в откровенную трусость. И Владимир, несмотря на всю свою любовь к дяде, не мог ему этого простить.

Корсаков помнил, как устами Петра в усадьбе на Остоженке говорила его собственная злость. «Большой любитель прикрывать свою трусость напускным здравомыслием» так он сказал. Вернувшись из Болгарии, он заперся в своем особняке и старался не покидать Смоленска, а если и делал это, то ради увеселений, а не работы. На вполне обоснованные замечания Милицы в том, что он теперь является старшим в семье, а потому обязан продолжить дело Николая Васильевича, Михаил отвечал, что так и делает, просто по-своему. Он стал похож на консультирующего врача, который отказывается встречаться с пациентами потому, что боится подхватить их болезни. На любые письма с просьбами о помощи от людей, знающих о ремесле Корсаковых, он прилежно отвечал, перечисляя самые распространенные способы защиты от происков нечистой силы, однако отказывался проводить собственные расследования. Во многом именно его пассивность сподвигла Корсакова после окончания университета перебраться в Петербург и вновь приступить к фамильному делу. И теперь именно этого человека Владимиру предстояло убедить помочь в своих изысканиях.

Несмотря на замкнутость, сад выглядел ухоженным и уютным. В центре, под сенью высокого дуба, в окружении цветников стояла белая беседка со столом и стульями, придававшими ей вид модного кафешантана.

– Итак, по лицу вижу, что это не просто визит вежливости, – начал Михаил. – С чем пожаловал?

– Позволь вопрос для начала. – Владимир уселся напротив него в беседке. – Ты слышал о недавних убийствах здесь, в Смоленске?

– Слышал, конечно, – кивнул дядя. – Ко мне даже приходил какой-то молодой человек из полиции. Но, будем откровенны, убийства в Смоленске редкость, однако случаются. Пусть наши драгоценные поборники благочиния с ними и разбираются. У меня есть задачка поважнее.

– Это какая, если не секрет?

– Не секрет, – усмехнулся Михаил. – Готовлюсь. В этом году собирается конклав. Что странно, потому что с предыдущего прошло… сколько? Три года?

– Конклав Слепых? – удивился Владимир.

Корсаковы, конечно же, не были единственными носителями тайных знаний даже в России, не говоря уже о мире. Каждое государство могло похвастаться двумя-тремя древними семьями или тайными обществами, что из поколения в поколение передавали свои секреты. Вот только с годами их становилось все меньше и меньше – как из-за опасности ремесла, так и просто от того, что любой старый род рано или поздно пресекается. В середине XVIII века угроза утраты и без того разрозненных крупиц столь ценных знаний заставила их носителей договориться о проведении собраний, на которых участники из разных концов света могли поддерживать связь и делиться теми сведениями, которые считали нужными. Даже во времена войн эти встречи позволяли старым семьям поддерживать если не дружбу, то хотя бы нейтралитет. Конечно, без конфликтов не обходилось – в конце концов, в них суть человеческой природы. Кланы и общества создавали альянсы, интриговали, грызлись за наследство ушедших семейств. Но в моменты, когда это действительно требовалось, они без колебаний садились за общий стол, чтобы не доводить распри до открытой вражды. И вот уже более века такой подход приносил свои плоды. Эти встречи получили название «Конклав Слепых» – по притче о трех незрячих мудрецах, каждый из которых представляет слона только по той части, что доступна его осязанию. Владимир находил это претенциозным, но довольно поэтичным. Конклавы обычно собирались раз в десять лет, так что дядя был прав – созыв нового конклава спустя всего три года после предыдущего вызывал подозрения.

– Похоже, проблемы не только у нас, – пробормотал Владимир.

– Какие проблемы не только у нас? – поинтересовался Михаил.

Владимир постарался быстро и без лишних подробностей описать дяде последние дела, с которыми ему пришлось столкнуться – от художника Стасевича до призраков в кадетском корпусе, а также о случаях, которыми с ним поделился полковник из шестой экспедиции. О своем вояже в усадьбу Маевских, правда, решил умолчать. Корсаков сомневался, что мать или дядя потащат его на инквизиторский костер, узнай они о его временной одержимости и оставленном под Муромом гнездом кровопийц (пусть и давших слово не охотиться на людей). Но некоторые тайны Владимир предпочитал хранить при себе.

– Любопытно, – задумчиво протянул Михаил. – И ты думаешь, что это все звенья одной цепи? Некоего… заговора?

– Согласись, совпадений как-то слишком много. Знания, что оставались тайными на протяжении веков, внезапно попадают в руки людей, дотоле не имевших с ними никакого опыта. Странно?

– Странно, но не невозможно. – Владимир видел, как дядина осторожность снова берет над ним верх. – Даже в нашем архиве найдутся периоды, когда число происшествий неожиданно росло. Но очень быстро все возвращалось на круги своя. Ты же сам помнишь, чему нас учили с детства. Мы имеем дело со стихией. Иногда зимой налетают снежные бури, а на приморские города регулярно обрушиваются шторма. Это не означает, что за ними стоит чья-то злая воля.

– За погодными явлениями – нет. Но здесь… Такое ощущение, что и художнику, и чиновнику, и офицеру училища кто-то… Ну, не знаю… Оставил подсказки, что ли? И это чертовски подозрительно!

– Вот тут соглашусь, подозрительно, – не стал спорить Михаил. – И я обязательно подниму эту тему на конклаве.

– Но до этого мне может потребоваться твоя помощь.

– Конечно! Уж на меня-то ты всегда можешь рассчитывать! – не раздумывая ответил дядя.

– Это убийство в Смоленске, – осторожно начал Владимир. – Боюсь, мы имеем дело не просто с происшествием, которое можно оставить полиции. Понимаешь, я уже видел подобное. И ты тоже.

– Когда и где? – деловито уточнил Михаил.

– В Болгарии, – только и смог ответить Владимир. За столом повисла тягостная тишина. Михаил как-то сразу отстранился и съежился, его фигура потеряла привычную стать. Отсутствующим взглядом он буравил заросшую плющом ограду сада, о чем-то глубоко задумавшись, пока не нашел в себе силы спросить:

– Ты уверен в этом? – Когда Владимир просто кивнул, дядя продолжил: – Послушай, это важно. У тебя нет никаких сомнений в том, что тебе не чудится? Что это не просто воспоминания, которые взяли над тобой верх, когда ты увидел нечто похожее?

– Уверен, – твердо сказал Владимир. – И, более того, убийца оставил послание. Кровью на стене. «Блудный сын вернулся домой». Это же послание мне, так? Я блудный сын, который вернулся домой.

Михаил откинулся на спинку стула, закрыл глаза и глубоко вздохнул, но ничего не ответил.

– Я знаю, что после того, что произошло с нами, ты постарался отойти от дел…

– «Произошло с нами», хорошо сказано… – тихо произнес Михаил. – Вот уж действительно, произошло. Убило моего племянника, а брата лишило разума.

– Но сейчас оно вернулось! – настойчиво обратился к нему Владимир. – Не знаю как и почему, но оно снова здесь. Убивает в Смоленске, у нас дома! Это не может быть совпадением! И если мы его не остановим, то…

– То оно может закончить начатое, – договорил за него дядя. На лице у него отразилась мрачная решимость. – Да. Да, ты прав. Какая помощь тебе нужна?

* * *

Экипаж ждал его там же, на углу Благовещенской и Дворянской. На сиденье, нетерпеливо ерзая, устроился околоточный Кудряшов.

– Гляжу на вас – и вижу человека, которому не терпится поделиться новостями, – заявил Корсаков, забираясь в коляску. – Что ж, я здесь, Федор Семенович, не томите!

– Вы оказались правы. – Кудряшов даже не стал обращать внимания на подколку Владимира. – В городе нашелся только один «АБ», который мог бы позволить себе такую флягу. Афанасий Баранов, купец, не так давно переехал из Рославля, где держит стекольный завод. Поселился в бывшем доме Остроуховых на Покровской горе.

– Мы сейчас едем туда? – спросил Корсаков.

– Именно, – подтвердил околоточный. – Но это не единственная новость. Доктор, который возился с останками, предполагает, что погибший был не единственной жертвой.

– Да? С чего он это взял?

– Ну, у человека редко бывают два мизинца и два безымянных пальца на правой руке, – ухмыльнулся Кудряшов.

– Да вы что? – притворно поразился Владимир. – И вашему эскулапу потребовалось два дня, чтобы прийти к этому недюжинному умственному заключению?

– Наш, как вы выразились, эскулап не приучен собирать людей, разорванных на куски, словно это детская кукла, уж простите, – процедил Федор.

– Хорошо, тут вы правы, – признал Корсаков. – Никаких других следов? Органов? Конечностей?

– Нет, скорее даже наоборот – некоторых недостает. Сердца и печени в первую очередь. Но, повторюсь, безумец, который это совершил, проделал кропотливую работу по разделке покойника, почти не оставив целых кусков. Состояние тела плачевное, так что насчет сердца и печени – это лишь предположения, утверждать что-то наверняка врач не берется. Говорит, что видел жертв, которых взрывом разнесло на мелкие ошметки, и то от них удавалось найти больше останков. Вот только никак не пойму, зачем это убийце?

– Возможно, скоро вам представится возможность задать этот вопрос…

Экипаж свернул с главной улицы в боковые переулки и вынырнул за красивой Одигитриевской церковью. Отсюда дорога шла резко вниз, а затем круто вверх, упираясь в ограду Авраамиевского монастыря. У монастыря экипаж свернул налево и покатил вдоль крепостной стены: к ней и прилип неприметный двухэтажный кирпичный дом в три окна. Перед ним не росло ни одного деревца, отчего солнце в зените раскалило этот смоленский уголок добела. В воздухе кружилась потревоженная экипажем дорожная пыль.

Внимание Корсакова привлек миновавший их экипаж человек. Хотя… Такую глыбу не заметить было сложно – на голову выше Владимира, косая сажень в плечах, заросший густой и черной как смоль бородой. Рядом с ним трусил лохматый и побитый жизнью волкодав. Завидев остановившуюся коляску, мужчина стянул с грязных волос картуз, быстро поклонился и поковылял дальше, сопровождаемый перезвоном монастырских колоколов.

– Какой примечательный типус, – пробормотал сидящий рядом с Владимиром Кудряшов. – Но мы прибыли.

Он указал на кирпичный домишко. На первый взгляд ничем не примечательный, но Корсакову чудилась сочащаяся из него атмосфера болезни. Крестьяне часто называли дома, о которых ходили нехорошие слухи, «прокаженными». Если принять их суеверия за чистую монету, то можно было бы сказать, что бывший дом Островских уже покрылся невидимыми глазу, но безусловно неизлечимыми язвами.

– Думаете, Баранов – наш убийца? – вполголоса спросил Кудряшов.

– Не уверен, но обитатель этого дома, несомненно, представляет опасность, – ответил Владимир.

– Знаете, если бы не ручательство полицмейстера, у меня было бы к вам много вопросов, – подозрительно покосился на него околоточный. – Вы явно знаете больше, чем говорите. Будто уже сталкивались с подобным.

– Сталкивался, Федор Семенович, – подтвердил Корсаков. – И обязательно поделюсь с вами, но в другой раз.

– Как скажете, – чересчур легко согласился Кудряшов и обратился к вознице: – Ершов, пойдем-ка с нами.

– Нет! – остановил его Владимир. – Не стоит лишнему человеку туда соваться. Помочь он не сможет, а защитить еще и его я не смогу.

– Защитить? – фыркнул околоточный и опасно прищурился. – Владимир Николаевич, не учите-ка меня службе! Будем делать, как я скажу!

– Нет, Федор Семенович, это вы меня не учите. – Голос Корсакова оставался спокойным и уверенным. – Мы имеем дело не просто с душегубом. Если желаете его поймать и самому остаться в живых, то, прошу, послушайтесь меня. Я правда хочу вам помочь.

Кудряшов помедлил, раздумывая. Владимир видел, что околоточный разрывается между природной подозрительностью и разумным опасением, но ничем помочь ему не мог. Это решение Федор принимал сам.

(К черту его! Он хитрый! Он меня подозревает! Пусть катится! Без него будет легче!)

– Добро, – наконец кивнул Кудряшов. – Ершов, отставить. Сидишь здесь, ушки на макушке, револьвер под рукой. Ежели что услышишь – дуй на помощь. Понял?

– Понял, Федор Семенович, не извольте сумлеваться! – отозвался возница.

Владимир и околоточный подошли вплотную к дому и пригляделись. Сквозь окна разглядеть ничего не удалось – стекла изнутри были покрыты вязкой черной субстанцией, полностью закрывавшей обзор.

– Это что, деготь? – неуверенно предположил Кудряшов.

– Надеюсь, что да… – мрачно ответил Владимир.

Дверь поддалась без малейших усилий – обитатель дома не запер ее. Внутри их встретил гул сотен мух и неприятный сладковатый запах, похожий на тот, что испускали некоторые хищные растения в усадебной оранжерее. Единственным источником света оставалась открытая дверь – черное вещество на окнах не пропускало солнечный свет.

– Постарайтесь ничего не трогать без моего разрешения, – попросил Корсаков. Околоточный не стал спорить.

Корсаков увидел на комоде у входа дешевый медный шандал на три свечи и почел достаточно безопасным поднять его. Кудряшов чиркнул спичкой и поочередно поднес огонек к каждому из фитильков. В колеблющемся свете они приступили к осмотру дома.

– Он точно здесь жил? – спросил Владимир, оглядывая окружающую разруху.

– Да, – не слишком уверенно подтвердил Кудряшов. – Прежде чем ехать за вами, я навел справки. Люди видели, как Баранов вселялся, а дворник божится, что тот несколько раз входил и выходил. Только…

– Что только?

– Странный, говорит, он какой-то. Ходил неуверенно, будто пьяный, но при этом быстро, не пошатывался и не падал. И лицо такое… «Никакое», как дворник сказал.

– Отсутствующее, – констатировал Корсаков и возобновил осмотр.

Дом действительно выглядел так, словно кто-то начал приводить его в порядок, но бросил на полпути. Кругом пыль, пол давно не мыт и не метен, вещи повсюду в беспорядке. То тут, то там находились следы подсохших зловонных луж, об источнике которых Корсаков не хотел даже задумываться. И мухи – бесконечно жужжащие, облепившие все окружающие предметы. Больше всего их привлекла кухня и огромный, омерзительно пахнущий пустой котел на столе.

На втором этаже обнаружилась хозяйская спальня, столь же запущенная, как и все другие помещения. Единственным предметом, которым будто бы пользовался хозяин дома, являлась постель, стоящая вплотную к стене под самым окном. Спутанные простыни были покрыты мерзкими желтоватыми пятнами. Владимир брезгливо поддел их кончиком трости и отодвинул в сторону. Потом присел рядом с кроватью и, заранее страшась того, что может увидеть, прикоснулся к подушке.

Ночь. Он просыпается от непонятного щемящего чувства в груди. Оглядывается в темноте. Ощупывает себя – и натыкается на застывшую жижу, покрывающую все его тело. Она стекает со стены, постепенно обволакивая лежащего. Не влажная, теплая на ощупь, но невозможно густая. И будто бы… живая. Дышащая вместе с ним. Медленно перетекающая вверх, подступая уже к шее. Он бьется, пытаясь стряхнуть эту жуткую жижу и вскочить с кровати, но не в силах подняться. А субстанция продолжает свой ужасающе медленный путь, постепенно расползаясь по подбородку. Лицу. Забивает нос и рот, мешая дышать. И наконец, накрывает пеленой его глаза.

Афанасий Баранов мертв. В этом Корсаков был уверен. Его поглотила жижа, сочившаяся из стены. Дворник мог видеть купца выходящим из дома, а его фляга осталась в переулке, но это уже был не он, а кто-то скрывающийся под его личиной.

– Ну что? – нетерпеливо спросил стоящий за его спиной Кудряшов.

– Похоже, мы действительно ищем Баранова, – еле ворочая языком, ответил Владимир. Он поднялся с колен и подозрительно уставился на стену. Касаться ее рукой совсем не хотелось, поэтому он аккуратно постучал по ней набалдашником трости. Затем чуть левее. И еще чуть-чуть. И еще. Пока стена не ответила глухим деревянным звуком.

– Ух ты, – выдохнул околоточный. – Это вы на тайный ход, что ли, наткнулись?

Он отодвинул Корсакова и принялся внимательно ощупывать необычный кусок стены, пока не разразился торжествующим:

– Ага!

Слегка напрягшись, Кудряшов поддел доски и вытащил их из стены. Взгляду мужчин открылся дышащий холодом и сыростью лаз в старой кирпичной кладке.

– Не зря я когда-то Островских подозревал, – довольно цокнул языком Федор. – Вот шельмецы, ход в катакомбы себе обустроили!

– Катакомбы? – поразился Корсаков. – Какие, к черту, катакомбы? Уж в чем, а в потайных ходах Смоленска я разбираюсь! Не должно их тут быть!

– Наивная вы душа, Владимир Николаевич, – усмехнулся околоточный. – И совсем не знаете здешний народец. Этот ход ведет внутрь крепостной стены. Некоторые мазурики наловчились проделывать такие дыры из своих домов, вытаскивать потихоньку кирпичики – и так старину, законом охраняемую, между прочим, потрошить. А когда выметут внутренности полностью – стена и развалится как бы сама. Оставив и много-много дармовых кирпичей.

– Вам, наверное, это покажется бредом, но кто-то воспользовался катакомбами, чтобы добраться до купца и… – Корсаков замялся. – Свести его с ума, так сказать. Превратить в убийцу. И нам надо его остановить.

– Да, вы правы, ваши умозаключения мне действительно кажутся странными, – скептически откликнулся Кудряшов. – Но раз уж это вы привели нас сюда и нашли ход, то готов вам пока поверить на слово. Какие у вас предложения?

– Я должен осмотреть катакомбы. И прежде чем вы возразите – в одиночку, – решительно заявил Корсаков. – Затем, когда я вернусь, потребуется заложить этот ход и надежно забаррикадировать. Чтобы никто не смог проникнуть сюда через стену. Для убийцы этот дом – как логово. И он может вернуться. Поставьте здесь наблюдение. Если ваши люди увидят, как явится Баранов, то пусть срочно пошлют за мной. Главное – и это вопрос жизни и смерти – они ни в коем случае не должны самостоятельно пытаться его задержать. Сможете?

– Обижаете, Владимир Николаевич! Сделаем в лучшем виде! – Околоточный довольно улыбнулся. – Этот душегуб от нас с вами не уйдет!

VII

Болгария, ноябрь 1877 года

– Итак, господа, о чем говорит нам сия сцена?

Голос отца вывел Владимира из транса и вернул в ужасную реальность. Его зубы стучали. Перед глазами летали черные мошки. Остатки давно съеденного завтрака грозили выпрыгнуть наружу.

Деревенский дом, в котором они находились, своей бедностью и простотой мало походил на их комфортное жилище в Тырново. Всего одна большая комната, земляной пол с открытым очагом посередине, лавки вдоль стен да занавески, отделяющие закутки друг от друга. До недавнего времени здесь жили несколько семей. То, что от них осталось, сейчас в хаотичном порядке было разбросано вокруг. Кровь обильно залила пол, брызги покрывали стены и даже потолок. Уцелевшие части тел попадались редко, но от найденного пальца или уха становилось только страшнее. Не в силах дальше видеть эту картину, Владимир вернулся к двери и встал у порога, надеясь, что холодный воздух отгонит тошноту. Николай Васильевич заметил его слабость, но ничего не сказал.

– Все произошло очень быстро, – взял слово Петр. Если что-то и выдавало его волнение, то только напряженный и слегка охрипший голос. – Очевидно, когда все легли спать. Те, кто проснулся, когда убийца приступил к делу, не успели оказать сопротивления.

– Почему? – ровно спросил отец, экзаменуя старшего сына.

– Я вижу ножи и топор, но они будто лежат на своих местах, – пояснил Петр. – За них не успели схватиться. Ножи, конечно, в крови, но она здесь повсюду. Сомневаюсь, что сам убийца пытался ими воспользоваться.

– А что тогда было его оружием? – так же спокойно продолжил задавать вопросы отец.

– Я… – Петр остановился, оглядываясь. – Я не знаю. Клыки и когти, пожалуй. Невероятная силища. Тварь просто разорвала их в клочья.

– Я не уверен, что это была тварь, – просипел Владимир от дверей.

– Что ты сказал? – заинтересованно повернулся к нему отец.

– На двери засов, – пояснил младший Корсаков, указывая пальцем на вход. – Открыть такой снаружи нельзя. Причем и дверь, и засов на месте, так их нашли деревенские, то есть убийца не вламывался внутрь. Окна законопачены и не открывались – это было бы заметно. Крыша тоже цела. А значит, что бы ни убило обитателей, оно проникло в надежно запертый дом. Я не знаю такой твари, что, с одной стороны, могла просочиться через маленькие щелки, а после устроить… Это…

– Тогда с чем мы имеем дело? – Отец, кажется, знал ответ на вопрос, но все равно хотел услышать его от сыновей.

– Какой-то блуждающий дух? – неуверенно предположил Петр.

– А если твоя первая догадка все же была верна? – подсказал Николай Васильевич.

– Тогда это не просто тварь, – опередил брата Владимир, заслужив от Петра немного ревнивый взгляд. – Она может выдавать себя за человека. Причем достаточно убедительно, чтобы ей позволили войти и лечь спать вместе с семьей.

– Караконджул, – пробасил кто-то от входа. Корсаковы обернулись. В дверях стоял деревенский староста. Это был крепкий мужик с длинными волосами с проседью и короткой бородой, одетый в простую местную одежду, украшенную традиционной вышивкой. – Ние го наричаме караконджул.

– Как е демон? – уточнил на не совсем правильном болгарском Николай Васильевич.

– Да, – покачал головой староста. За полгода в Болгарии Владимир успел усвоить, что здесь этот жест служит не отрицанием, а наоборот – согласием. – Отиват на лов по Коледа. Те нападат пътници. Но никога преди не бяха влизали в къща.

– Он думает, что это сотворил местный бес, который выходит на охоту под Рождество, – перевел отец, повернувшись к Владимиру и Петру.

– Пока рановато, – заметил Петр.

– Да, и он говорит, что обычно эти караконджулы нападают на путников и никогда не залезают в дома, что тоже не похоже на наш случай, – сказал Николай Васильевич и поклонился старосте. – Благодаря!

Тот лишь молча вышел из избы. Корсаков-старший проводил его взглядом и обернулся к сыновьям.

– Что ж, другой зацепки у нас пока нет, поэтому будем считать, что охотимся мы как раз на этого караконджула, – объявил он. – Заночуем в деревне и завтра до рассвета выступим дальше.

– Ты все еще надеешься обогнать зверя? – спросил Владимир.

– Увы, это все, на что мы можем рассчитывать, – ответил Николай Васильевич. – Если только наш отряд не порадует новостями.

На улице совсем стемнело. Все деревенские разбрелись по домам, явно намереваясь запереться и не казать носа на улицу, пока солнце вновь не выглянет из-за холмов. Открытой стояла только деревенская корчма возле рыночной площади, где планировали заночевать путники. Казаки уже вернулись и как раз заводили лошадей в конюшню.

– Нашли что-нибудь? – спросил Корсаков урядника.

– Нашли, вашбродь, да не поможет оно нам, – ответил Белов. – Вокруг хижины все затоптано, но, как вы и сказали, чуть в стороне, к юго-востоку, нашлась-таки сакма.

– Сакма? – переспросил Владимир.

– След, значит, вражеский, – пояснил казак. – Спешит прочь. Один человек. Обратно не возвращался. Токмо потеряли мы его. Зашел он в речку – и не вышел. Нет следов на версту, что вверх по течению, что вниз. А вода сейчас в горных потоках сами понимаете, какая студеная.

– Выходит, ушедшему из деревни холод не страшен, – констатировал Николай Васильевич.

Корсаковы и казаки вошли в корчму. Зал пустовал – хозяин, принеся все приличествующие извинения, предпочел уйти на ночь в свою комнату на втором этаже и плотно запереть дверь, что охотников на караконджула вполне устраивало. Они расселись на лавки за длинным столом в центре зала, освещенного неожиданной для здешних мест роскошью – медными керосиновыми лампами под потолком.

Корсаков-старший расстелил перед казачьим урядником карту и проследил пальцем примерное направление на юго-восток.

– Наша добыча поворачивает в сторону гор, – заключил Николай Васильевич. – В той стороне через двадцать верст есть только одно селеньице, носящее гордое название Конак[28]. Значит, туда нам и дорога завтра.

– Думаете, душегуб туда повернет? – спросил Белов.

– Уверен, – твердо заявил Корсаков-старший и повернулся к сыновьям: – И с чего я это взял?

– С того, что расстояние в двадцать верст не просто так появилось, – ответил Петр. – Возможно, он не может пройти дальше, не заполучив очередную жертву.

– Либо же это хлебные крошки, – тихо добавил Владимир. – Как в сказке. Он просто оставляет заметный след, по которому мы должны пройти. И тогда в конце нас может ждать засада.

– Именно. – Отец ободряюще взглянул на младшего сына. – Только этому караконджулу, как его зовут местные, невдомек, что с каждой такой крошкой мы узнаем все больше и больше о нем…

– А зная, что нас ждет засада, будет проще в нее не попасть, – понял Белов. – И пока он будет ставить силки на нас, мы тем временем подловим его!

– Если исходить из предыдущих убийств, то в Конаке он окажется через два-три дня, а значит, нам нужно добраться туда уже завтра, – подвел итог Николай Васильевич. – И когда он придет – мы будем готовы.

VIII

Смоленск, июнь 1881 года

Дядю Корсаков застал в фехтовальном зале. Михаил Васильевич, страстный любитель холодного оружия, переоборудовал одну из гостевых комнат сообразно своим увлечениям. Вдоль стен он расставил дорогие шкафы, где на бархатных подушках покоились сабли, шпаги, рапиры и даже средневековые мечи. Многочисленные зеркала создавали иллюзию еще большего простора. По углам ждали своей очереди манекены и тренажеры. В воздухе витали запахи дерева и полировальной пасты.

– А, ты вовремя, – обернулся на шаги племянника Михаил, опуская саблю. – Разомнемся, пожалуй! Ты же не забыл мои уроки?

– Боюсь, сейчас не время, – со смешком отказался Владимир. – И – нет, я ничего не забыл. Даже, вот, не расстаюсь со шпагой.

Он продемонстрировал дяде клинок, прячущийся в трости, которую заказал этой весной. Михаил Васильевич окинул оружие осуждающим взглядом.

– Изящно, конечно, – проворчал он. – Но, право слово, этой игрушкой противника можно разве что защекотать! Возьми лучше вон ту саблю, с закрытой гардой. Толедо, не фунт изюму!

– Oncle, je vous pris[29]… — еще раз попытался уйти от дуэли Владимир.

– En garde[30], щенок! – гаркнул Михаил и лихо закрутил ус. Пришлось подчиниться – и вскоре в зале зазвенела сталь.

Дядя категорически отказывался тупить сабли, а потому даже дружеский поединок, в котором Михаил наносил удары вполсилы, получался опасным. Противник кружил вокруг Владимира, словно грациозный кот на охоте. Младший Корсаков быстро понял, насколько он размяк за последние пару лет, особенно после нескольких месяцев, когда он был прикован к кровати. Ноги не гнулись, мышцы на правой руке уже после минуты ленивой рубки напряглись, а стойка выходила излишне строгой. Все, на что хватало Владимира – это маневрировать так, чтобы дядя не загнал его в угол, да стараться не поддаваться на его обманные финты. Долго так продолжаться не могло и уже на исходе второй минуты Михаил мастерски остановил клинок буквально в дюйме от его шеи.

– Эх ты! А говоришь, не забыл! – укоряюще взглянул на Корсакова дядя.

– Практики не хватает, – тяжело дыша, ответил Владимир. – Последний раз я фехтовал во время того похода, с казаками…

– С казаками? – фыркнул Михаил. – Нет, они молодцы, конечно, рубить и колоть горазды, но опытный саблист живо отрубит им пальцы. Махать шашкой, без гарды! Пф!

– Ну, их взгляды на фехтование могли бы тебя удивить, – пообещал Владимир. – К делу! Кажется, я напал на след нашего врага.

– Надеюсь, ты не будешь драться с ним на дуэли, а то, боюсь, шансы будут не в твою пользу, – поддел его дядя. – Пройдемся, расскажешь.

От особняка до городского сада они дошли всего за пару минут. День, такой длинный, что казался бесконечным, только-только начинал клониться к вечеру. В парке, носившем звучное название «Блонье» (приезжие часто принимали это слово за французское и очень расстраивались, когда узнавали о его происхождении), еще не вышли на моцион лучшие люди города, а потому поговорить можно было спокойно. Высокие деревья шумели кронами, напевали птицы, а тени, лежащие на пустынных тропинках, становились все длиннее. Корсаковы прошли под резными во – ротцами, украшенными фонарями, уселись на скамью, и Владимир быстро рассказал дяде о находках в доме Баранова. Умолчал лишь о том, как ему открылась картина гибели купца, подогнав сцену из видения под собственные умозаключения.

– И что обнаружилось в катакомбах? – заинтересованно подался вперед Михаил Васильевич.

– Ничего, – с сожалением ответил Владимир. – Маленькая каверна, из которой вытаскивали кирпичи, да лаз, слишком узкий, чтобы по нему мог протиснуться человек.

– И ты думаешь, что через лаз просочилась эта живая смола, что подчинила себе купца, и остатки которой ты обнаружил?

– Да, – кивнул Корсаков. – С удовольствием собрал бы пробу, но она… Растаяла до того, как я к ней прикоснулся.

– Хм… Допустим, – вдумчиво протянул дядя, и Владимиру на мгновение показалось, что тот поймает его на лжи. Однако вместо этого Михаил продолжил: – Но почему жертвой стал именно Баранов?

– Не думаю, что он был целью, – ответил Владимир. – Скорее, кто-то просто оставил черную жижу внутри стены. А она уже нашла свою жертву. Ее устроил бы любой обитатель домов, прилегающих к крепостной стене. Баранову не повезло, что предыдущие владельцы продолбили удобный ход, через который эта живая смола, как ты ее назвал, проникла к нему. Ты поискал похожие случаи, как я просил?

– Да, но, увы, порадовать мне тебя нечем, – грустно покачал головой Михаил. – Такой способ убийства встречается нечасто, хотя разрывание тела на куски – modus operandi некоторых чудовищ из древних хроник. Зачастую это просто свидетельство свирепости. Но иногда таким образом твари пытались добраться до интересующих их органов…

– Отсутствующие сердце и печень, – пробормотал под нос Владимир, но дядя его все равно услышал.

– Именно! Что, если органы ему нужны для того, чтобы продлить свое пребывание в нашем мире?

– Возможно, – согласился Владимир. – Я видел, как человеческое тело реагирует на нахождение в нем гостей из иных пластов бытия, в особняке Ридигеров…

– Думаешь, существо не из нашего мира?

– Сам говоришь, ты не нашел в своих хрониках ничего однозначно похожего, как и maman в архиве. Приходится предположить, что оно взялось извне.

– А раз так, у него должен быть человеческий сообщник, – с полуслова понял его Михаил. – Который и оставил живую смолу в крепостной стене.

– Именно! Это то, чего мы не знали тогда, в Болгарии. А значит, у нас есть преимущество!

– Ну да, – задумчиво покивал дядя. – Значит, найти надо либо само существо, либо его хозяина… Это несколько упрощает задачу, хотя она все еще невероятно сложна…

– Владимир Николаевич, хорошо, что я догадался вас здесь найти! – нарушил тишину сада громкий окрик. К Корсаковым приближался запыхавшийся околоточный Кудряшов. Форму свою он, очевидно для конспирации, сменил на партикулярное[31] платье. – Едемте! Кажется, мы напали на след!

Корсаков взволнованно вскочил со скамьи.

– Поедешь с нами? – повернулся он к дяде, но, заметив мелькнувшую по лицу тень страха, узнал ответ еще до того, как он прозвучал.

– Пожалуй, нет, – отказался Михаил. – Думаю, я принесу тебе больше пользы, если останусь дома и хорошенько подумаю. – Он понизил голос, так, чтобы его не слышал Кудряшов. – Скорее всего, человеческий сообщник нашего убийцы не из здешних, но на всякий случай я подумаю и составлю список… гм… знающих смолян, которым хватило бы знаний замыслить такую каверзу. Поезжай. Я отпущу слуг и буду тебя ждать, на случай, если ты поймаешь эту тварь и понадобится место для осмотра. Но напрасно жизнью не рискуй, твоя жизнь дороже смерти врага. Береги себя, племянник!

Он положил руку на плечо Владимира, неловко его сжал, кивнул околоточному и направился в сторону дома. Корсаков глядел ему вслед и думал, насколько же быстро произошла метаморфоза, превратившая моложавого фехтовальщика в печального седеющего мужчину, выглядящего значительно старше своих лет.

* * *

– Засада сработала, да не так, как вы ожидали! – возбужденно рассказывал Кудряшов. – Купец так и не появился, зато угадайте, кто крутился вокруг его дома, но не решился войти?

Владимир кинул на собеседника укоряющий взгляд, призванный донести до околоточного, что он не собирается играть в шарады. Федор Семенович намек понял.

– Помните того здоровяка, что встретился нам по приезде? Оставленные в карауле городовые донесли, что стоило нам покинуть дом, как он тут же вернулся, несколько раз прошел взад-вперед по улице, заглядывая в окна, но, видно, почувствовал неладное и предпочел уйти. Да только от моих орлов не скроешься! Проследили его до одного нехорошего домишки на Казанской Горе. Хозяин его нам давно известен, якшается со всякой поганью да пускает на постой к себе беспаспортных, а то и кого похуже. Сам-то живет не здесь, оттого и каждый раз божится, мол, не ведал, кому кров дал. Но в этот раз возьмем стервеца за жабры!

Казанской Горой звалась улочка на холме возле одноименной церкви. Отсюда как на ладони виднелся центр города и собор. Люд на Казанке обитал небогатый, но и не самый бедствующий. Домишки стояли в один-два этажа. Вдоль холма с севера тянулись уже знакомые руины старой крепостной стены. Сыщики оставили экипаж у подножия и дальше пошли пешком. Кудряшов в небогатой одежде среди здешних обитателей выглядел уместно, а вот вечный щеголь Корсаков привлекал к себе удивленные взгляды. Пришлось поторопиться и нырнуть за ворота, указанные околоточным, где его ждали два смущенных агента. Федор все понял с первого взгляда.

– Упустили? – мрачно осведомился околоточный.

– Упустили, вашбродь, – повинился старший из пары. – Сидели, этсамое, в секрете. Глядим – а он опять на улицу шасть! Ну, я за ним, значит, разведать, куда понесло. А он раз за поворот! Два – в кусты на горке! И утек!

– Ясно. – Тон Федора Семеновича был обманчиво спокоен, но лишь поначалу. – То есть ты, зараза, хочешь мне сказать, что от тебя утек здоровый детина ростом под две сажени?!

Агент весь сжался, будто ожидая, что его сейчас начнут бить. Кудряшов, однако, лишь раздраженно махнул рукой и взглянул на Корсакова:

– Чего делать будем?

– Воспользуемся представившейся возможностью, – предложил Владимир. – Заглянем, посмотрим, чем живет наш здоровяк. Подождем его внутри, пока ваши «орлы»… – в это слово он вложил заметную долю ехидства, – …караулят снаружи.

– Здраво. От судебного следователя, конечно, прилетит за обыск без бумаги, ну да мы сначала поймаем, а потом уже как бы мероприятия проводить будем да нужные разрешения истребуем. Мне нравится! – улыбнулся Кудряшов. Всего за один день напряженной погони их взаимная враждебность уступила место осторожному уважению.

Корсаков задумался, а не одолжить ли у одного из агентов поношенный и грязноватый сюртук, чтобы меньше выделяться, но представив, как будет перекладывать содержимое карманов под удивленными взглядами полиции, отказался от этой идеи. Они с околоточным пересекли улочку, Кудряшов быстро справился с засовом на калитке – и сыщики нырнули во двор. Здешняя дверь в сам дом оказалась не заперта. Обстановка внутри разительно отличалась от барановской, да и не так ее представлял себе Владимир по рассказам околоточного. Тот, кажется, тоже был удивлен.

– Чистоплотный какой! – прошептал Федор, осматриваясь.

В доме действительно царила чистота. Выметенные полы, никаких пустых бутылок или объедков. Для света детина использовал, очевидно, церковные свечки. Больше всего их было на столе. Там же лежали несколько книг в потертых кожаных обложках.

– Еще и читать умеет! – поразился околоточный.

– И место, похоже, выбрал неспроста, – добавил Корсаков.

– Почему?

– Знаете, как называлась эта гора до строительства церкви? Отцовской. В древние времена язычники проводили здесь свои ритуалы, вознося хвалы праотцам.

– Я слышал только, что старики звали ее Немецкой, по старому лютеранскому кладбищу, – заметил Кудряшов.

– Тоже неспроста, – подтвердил Корсаков и взялся было за одну из книг, но раскрыть ее не успел.

В сенях скрипнула дверь.

Владимир с околоточным переглянулись и, не сговариваясь, прокрались к стене так, чтобы не попасться на глаза вошедшему, когда тот окажется у входа в комнату. Кудряшов извлек из кармана служебный револьвер, но курок взводить не стал, чтобы не выдать себя щелчком.

Застонали, прогибаясь под грузными шагами, половицы. Раздалось тяжелое дыхание. Огромная тень заслонила льющийся из сеней закатный свет. Гигант сделал шаг вперед и остановился, осматривая помещение, словно почувствовал присутствие посторонних.

Поняв, что действовать надо немедля, Федор шагнул прочь от стены и наставил на вошедшего револьвер, на этот раз демонстративно взводя курок.

– А ну-ка стой! – рявкнул околоточный. Но гигант его не послушал. Неуловимо резким для своих габаритов движением он развернулся, перехватывая ствол револьвера и уводя его прочь от себя. Кудряшов инстинктивно нажал на спуск. Грохнул выстрел, зазвенело, трескаясь, простреленное оконное стекло, а комнату окутало облачко порохового дыма. Детина поднял Федора правой рукой и впечатал в стену с такой силой, что хватка околоточного разжалась и оружие выпало на пол. Вошедший еще раз ударил полицейского об стену и отшвырнул в противоположный угол. С почти звериным рычанием он затравленно осмотрелся. Его взгляд остановился на Корсакове, который в этот момент пытался вытащить из сюртука тяжеленный револьвер Ле Ма. Поняв, что времени у него нет, Владимир навел оружие на гиганта и пальнул через подкладку. Промазал, однако этого хватило, чтобы детина рванулся к окну в сад и высадил его могучим плечом.

Все столкновение заняло не больше пары секунд. С улицы слышались свистки спешащих на подмогу агентов, в углу пошевелился оглушенный напором незнакомца Кудряшов. На мгновение Корсаков задумался: остаться с околоточным или все же постараться догнать убегающего подозреваемого. «Орлы о нем позаботятся», – тотчас же решил Владимир и сиганул в окно, следом за здоровяком.

Тот несся вниз по холму, не разбирая дороги, без видимой натуги сшибая заборы. В какой-то момент на его пути встала чья-то хлипкая хибара. Гигант просто снес часть стены, словно разогнавшийся паровоз, пропахал единственную комнату и с тем же жутким треском проделал себе непредусмотренный народным зодчим выход. Корсаков, достав-таки револьвер из кармана, спешил следом, стараясь не споткнуться об обломки разметанных здоровяком препятствий и не поскользнуться на траве. Самого беглеца Владимир потерял из виду, но видеть его и не требовалось. Достаточно следовать по проложенной им тропе.

Остановился он лишь у подножия холма, где след разрушений, похожий на последствия урагана, кончался. Последний забор, остававшийся на пути гиганта, стоял нетронутым. Корсаков понял, что беглец сменил направление и заозирался, но слишком поздно. Мощный удар выбил револьвер у него из рук, а следом слева налетел и сам гигант. Как и в случае с Кудряшовым, здоровяку не составило никакого труда поднять Владимира одной рукой и прижать его к растущему на склоне дубу.

А дальше случилось странное.

Из-под кустистых бровей на Корсакова взглянули на удивление умные и внимательные глаза. Гигант чуть склонил голову, сосредоточенно разглядывая добычу. Он поднял левую руку и сунул ладонь в лицо Владимиру. На ней не хватало двух пальцев, мизинца и указательного. Рука была частично перебинтована окровавленным платком. Но не это привлекло внимание Корсакова. На ладони – по крайней мере на той части, что выглядывала из-под платка – безошибочно угадывалась татуировка с восьмиконечной печатью Соломона. Гигант тем временем вглядывался в лицо Владимира, пытаясь увидеть, изменится ли оно при виде символа. Печать на мгновение полыхнула пурпурным огнем, заставив нечто неуютно содрогнуться глубоко внутри Корсакова. Но свет быстро погас, и неприятное чувство покинуло его.

Где-то за забором залаяла собака. Здоровяк с настороженным фырканьем обернулся на звук. Со склона уже слышалась перекличка спешащих на помощь агентов. Гигант вновь взглянул на Корсакова – и разжал хватку. Затем развернулся, сокрушил последний забор и рванул прочь. Как показалось Владимиру, следом за ним увязался огромный лохматый волкодав, который, видимо, и лаял за забором. Во двор меж тем вбежали запыхавшиеся агенты и сильно помятый Кудряшов.

– Цел? – отрывисто спросил околоточный. Получив в ответ кивок, сразу же спросил снова: – Утек?

Корсаков неопределенно махнул рукой в сторону пролома в заборе.

– Сыскать! – рявкнул Федор. Агенты молча бросились в погоню.

– Не возьмут, – критически заметил Владимир, вставая с земли и отряхиваясь.

– Попытка не пытка! – отрезал Кудряшов. Заметив что-то в траве, он нагнулся и поднял огромный револьвер. – Твой? Разрешение на ношение покажешь?[32]

– Придется снова прокатиться до нашей усадьбы, – покачал головой Корсаков, уловив иронию в словах околоточного.

– Успеется. – Федор протянул ему оружие рукоятью вперед. – Хорошо среагировал! Бахнул так, что он деру дал. Спасибо! А то быть бы мне растерзанным, как тот бедолага из переулка…

– Не уверен, – отозвался Владимир. – Наш беглец однозначно был на месте убийства, но что-то не сходится. Вернемся в его жилище, нужно кое-что проверить.

Пока они карабкались вверх по холму, перешагивая валяющиеся на земле доски и осколки стекла, Корсаков рассказал околоточному о двух отсутствующих пальцах на руке у беглеца.

– А чему тогда не сходиться?! – опешил Кудряшов. – Это ж, считай, железная улика!

– Погоди, – как-то незаметно Владимир с сыщиком перешли на «ты».

Оказавшись вновь в жилище беглеца, Корсаков первым делом подошел к столу, нацепил очки для чтения и принялся изучать лежащие на нем книги и бумаги. Видение не заставило себя ждать.

Трепещущийся свет свечей. Он сидит в комнатушке, с шипением нанося лечебную мазь на уродливые обрубки двух пальцев на левой руке. На столе – раскрытые книги. «Почему усе не сработало?! – думает он. – Отчего мне не хватило сил?» Закончив с раной, он судорожно листает книги и бумаги на столе. «Где ты? – шепчет он себе под нос. – Где же ты?!»

Вернул его к реальности Федор, вставший рядом, внимательно глядя ему через плечо. Внезапно околоточного что-то привлекло. Он смахнул бумаги со стола и присвистнул:

– Гляди-ка, кажется, я еще одно дело раскрыл! – Околоточный постучал кулаком по лежащей на столе карте города. – Пару дней назад был взлом в губернском архиве. Говорили, что ничего не пропало, но, сдается мне, эта карта оттуда, и никто просто не заметил ее исчезновения. Мало того что душегуб, так еще и взломщик!

– Не уверен, что он душегуб, – заявил Владимир и протянул Кудряшову одну из найденных книг. Тот с подозрением изучил ее на раскрытой странице.

– Бесовство какое-то! Символы непонятные! Он чего, безбожник, дьяволопоклонник наш беглец, что ли? – брезгливо спросил Федор.

– Напротив! Это ключи Соломона, – пояснил Корсаков. – Это не символы, необходимые для… Как бы тебе объяснить… Якшанья с нечистой силой. Наоборот – это защитные чары. И все остальные книги говорят о том, как спасаться от заклятий и одержимости, а не насылать их.

– Владимир Николаевич, не пугай меня, а? – подозрительно посмотрел на него околоточный. – Ты во все это веришь, что ли?

– Важно сейчас не это, а то, что владелец таких книг вряд ли стал бы совершать жуткие убийства… – начал было Корсаков, но Федор оборвал его, грохнув на стол карту:

– Так может, у него и спросим?

Он указал на две пометки, сделанные неумелой рукой. Одна указывала на Покровскую гору, где стоял дом Баранова. Вторая нашлась в северной части города.

– А там что? – спросил Владимир.

– Акционерный пивоваренный завод, – ответил Кудряшов и раздраженно продолжил: – А знаешь, кто рядом с ним живет? Авдотья Макеева! Девка, что убийство засвидетельствовала. Прокатимся-ка мы к ней, пока твой книгочей не заявился… Защищать ее от нечистой силы…

IX

Болгария, ноябрь 1877 года

Ко второму дню Владимир наконец-то осознал, что казаки не просто сопровождают их. Белов, очевидно, пришел к выводу, что Николай Васильевич достоин доверия и может сам о себе позаботиться, а вот его сыновьям для такого похода опыта явно недостает. Поэтому к нему с Петром приставили соглядатаев – два казака из отряда урядника постоянно находились рядом, помогали, наставляли, давали команды, когда остановиться, когда спешиться, куда смотреть.

Владимиру достался парень, которого другие звали просто Чиж. На вид он был старше Корсакова на два-три года. Чернявый, разбитной, безусый – он сам казался куда горячее и импульсивнее своих соратников. Неудивительно, что они с Владимиром поладили.

Чиж считался в отряде лучшим стрелком. Особенно впечатлило Владимира его умение обращаться с коротким карабином: оружие обычно болталось у казака за спиной, но по команде Белова тот в одно мгновение, крутанув ремень, перекидывал его вперед и вскидывал, готовый стрелять, хоть с одной руки, хоть с двух.

– Научишь? – спросил его Корсаков-младший.

– Тут главное не учеба, а свычай[33], – гордо ответил Чиж. – Показать – покажу, но покуда сам не затвердишь – пользы не будет.

– Это понятно, – закивал Корсаков. – С саблей та же история. А фехтуешь ты так же ловко?

– Не, – скривился казак, сделал паузу – а потом лукаво добавил: – Рублю здорово. А вот фехтовать не умею, уж извини.

– А это разве не одно и то же? – усмехнулся Владимир.

– Нет, конечно! – расхохотался Чиж. – Видал я в лагере, как их благородия, значит, разминаются. Нет, красиво машут, спору нет. Да только не видал я ни разу, чтобы в бою энти все художества пригодились. С горцами разве что схватиться, да и то – они с детства обучены до крови рубиться, с ними, считай, верная смерть на шашках выходить. Нет, у нас сшибка простая – два-три удара и все, либо ты врага, либо он тебя.

– Выходит, на саблях я бы тебя победил, – довольно заявил Владимир.

– Коль я по-вашему бы махал – то верно, победил, – согласился Чиж. – Да только, дерись мы взаправду, у меня б с тобой разговор короткий был. Влетел поближе, ручку твою, барскую, зажал – да по зубам двинул. А сверху своей шашечкой… Поди, не ожидал бы ты такого, а?

Владимир был вынужден признать, что нет – не ожидал бы.

* * *

Путь до Конака выдался куда сложнее, чем представлялось. Дорога, на карте выглядевшая прямой, оказалась крутым серпантином, упрямо ползущим вверх по скалам. Местами тракт становился до того разбитым, что приходилось спешиваться и вести коней под уздцы. Не меньше проблем доставляла погода. Свирепые ветра грозили сдуть группку путешественников вниз на острые камни, бросая в лицо колючий снег. Хорошо только, что настоящие снегопады еще не начались – они сделали бы дорогу и вовсе непроходимой. В результате путешествие заняло почти семь часов.

Конак оказался куда беднее Зорницы. Десяток домов, ни церкви, ни корчмы. Люди здесь жили суровые, забравшиеся так высоко в горы с одной-единственной целью – чтобы их оставили в покое. Ради этого они готовы были жить впроголодь, пасти немногочисленный скот на скудных скалистых лужках да запасаться немудреной едой на зиму. Вымрет такая деревенька – и не заметит никто. С одной стороны – для караконджула идеальная цель. С другой – и подкрасться сюда незамеченным было очень сложно.

Деревенские приняли гостей настороженно и без радушия, свойственного другим болгарским городам и селам. Складывалось ощущение, что им вообще все равно, кто пожаловал – русские освободители или османские угнетатели. Взять с жителей Конака все равно было нечего. Но когда Корсаков-старший объяснил, что на хозяйские харчи отряд не претендует, просит лишь разместить в домах для обогрева, да еще и прибыл для того, чтобы защитить деревенских от караконджула, отношение слегка переменилось. Имя мифического чудовища произвело неизгладимое впечатление. А может, просто даже сюда докатились слухи о страшном звере, что рыскает от деревни к деревне и ищет себе жертву.

День уже клонился к закату, однако Николай Васильевич и урядник Белов сразу же приступили к оценке местности. Дорога (вернее – тропинка, что ею называлась) проходила через деревню и уводила дальше в горы. Других подходов, пригодных для человека, не нашлось. С одной стороны – обрыв, с другой – крутая скала. А значит, убийца мог прийти только по тропе. По крайней мере, так рассуждал урядник. Корсаков-старший, однако, допускал, что караконджул куда ловчее и выносливее обычного человека, а значит, следовало прикрыть и те подходы, что казались неочевидными. Решили поставить двух часовых, одного внизу тропы, второго – наверху, да так, чтобы оба имели хороший вид на деревню, да и друг у друга на глазах болтались, хотя бы днем. Смены разделили на всех: Белов и Чиж, Николай Васильевич и молчаливый следопыт Овсеюк, а в третью поставили белобрысого усача Семака на нижний пост и Петра с Владимиром на верхний – порознь дежурить отец им запретил. Площадки оборудовали так, что со стороны разглядеть часовых было невероятно сложно, а вот им открывался вид на версту вокруг. Сговорились, что, заметив любого человека на тропе, будь то мужчина, женщина, старик или ребенок, наблюдатель подавал условный сигнал. Днем его слышали бы все, а ночью – напарник, которому и предписывалось будить спящих бойцов.

Дежурство оправдало себя уже на следующий день. Около полудня с нижнего поста раздался резкий крик хищной птицы, который навострились имитировать казаки. Услышав его сигнал, Владимир и Петр переглянулись. Обоим хотелось метнуться туда и выяснить, что происходит, но и пост оставлять не хотелось.

– Ладно, дуй ты, – великодушно разрешил старший брат. Владимир схватил ружье и метнулся в деревню. Отца и Белова он застал за огромным валуном на краю обрыва. Сначала урядник внимательно рассматривал что-то внизу, на дороге, через подзорную трубу, а потом передал ее Николаю Васильевичу.

– Идут трое, мужчины, не местные, коней ведут под уздцы, – бросил казак, увидев любопытное лицо Владимира.

– Может, родичи из соседних деревень? – спросил Корсаков-младший.

– Нет, вооруженные, – ответил Белов.

– Так ополченцы может быть? И вообще, на отвоеванных у турок землях болгары тоже начали вооружаться, чего им раньше не позволяли, – предположил Владимир.

– Нет, идут уверенно, но настороженно, будто ожидают подвоха. Есть в них что-то неправильное.

– И главного я даже знаю, – усмехнулся вдруг Николай Васильевич. – Подготовьте встречу. Они нужны мне только живыми. Дадим шанс сложить оружие.

– Это вы зря, – недовольно проворчал Белов, но отправился исполнять приказ. Казаки бесшумно разлетелись по местам. Корсаков тоже занял позицию, что ему указал Чиж, и прижал к плечу приклад винтовки. Николай Васильевич, в свою очередь, спокойно вышел на середину дороги и принялся ждать гостей.

Вывернувшие спустя несколько минут из-за поворота путники при виде старшего Корсакова встали как вкопанные. Николай Васильевич вежливо поклонился. Шедший впереди сурового вида мужчина потянулся к сабле, висевшей на поясе. Хлестнул выстрел. Пуля с визгом чиркнула по камню у него под ногами. Пришельцы вздрогнули и принялись озираться по сторонам. Со своей позиции поднялся и показался им Овсеюк, держа ружье на изготовку.

– Поверьте мне, господа, он не единственный, поэтому давайте без резких движений и необдуманных поступков, – обратился к путникам Корсаков-старший. Почему-то – на французском.

Двое турок (а это, несомненно, были не местные) перестали тянуться к оружию, однако все еще стояли наготове, злобно озираясь. Третий, судя по всему – их командир, спокойно сделал шаг вперед и вежливо, практически без акцента, сказал:

– Нам остается лишь выполнить просьбу гостеприимного хозяина. Ваше лицо мне кажется знакомым. Мсье Корсаков, не так ли?

– Юсуф-бей, не ожидал увидеть вас здесь! – Николай Васильевич говорил со странным для сложившихся обстоятельств радушием. – Кажется, несколько лет назад мы виделись с вами в Константинополе?

– Боюсь, память играет злую шутку с многоуважаемым эфенди, – с мимолетной улыбкой на губах ответил турок. – Несомненно, наша встреча произошла в Стамбуле.

– Может статься, что мы оба правы, – пожал плечами Корсаков-старший. – Увы, для того чтобы мы могли продолжить разговор, я вынужден попросить вас убедить своих спутников сложить оружие и сдаться.

– Это будет нелегко, ведь они дали клятву оберегать меня ценой собственной жизни, эфенди, – возразил Юсуф-бей.

– А вы постарайтесь донести, что они на волосок от того, чтобы нарушить клятву. – Отец продолжал излучать спокойствие и дружелюбие, но в его голосе скользнула явственная угроза. Суровое лицо Овсеюка, держащего турок на мушке, не оставляло сомнений в том, что произойдет, если те откажутся выполнить просьбу командира отряда. Юсуф-бей бросил что-то своим людям по-турецки. Те с видимой неохотой отстегнули ножны с саблями, извлекли револьверы и, аккуратно сложив оружие, отошли в сторону.

– Я не вооружен, в отличие от вас, Корсаков-эфенди, – протянул руки ладонями вперед осман. – Разрешите подойти к вам?

– Прошу, – великодушно позволил Николай Васильевич. – Итак, мне крайне интересно, что же забыл один из первейших оккультистов Блистательной Порты так далеко за линией фронта, да еще и замаскированный под бедного болгарина? Наводит на определенные подозрения, не находите?

– Безусловно, эфенди, – подтвердил Юсуф-бей. – Но я, выполняя личный приказ паши, вынужден был забраться к вам в тыл в поисках исключительно жестокого убийцы.

– Неужели? – прищурился Корсаков. – И что же, османскому паше есть дело до убитых болгар и русских солдат на чужой территории?

– Конечно же нет, – пожал плечами Юсуф-бей. – Вот только… Неужели вы не знаете, что этот убийца, которого местные зовут караконджул, не просто объявился с вашей стороны гор. Нет, Корсаков-эфенди. Первым его злодеянием было убийство младшего сына Сулеймана-паши. Кровавый след караконджула тянется на многие мили. Он-то и привел меня сюда. Как я понимаю, и вас тоже?

Корсаков – старший внимательно разглядывал лицо, пытаясь определить, лжет осман или говорит правду.

– Что ж, – наконец сказал Николай Васильевич. – Кажется, нам с вами есть что обсудить…

X

Смоленск, июнь 1881 года

Кем бы ни был неизвестный великан, увлекающийся оккультными науками, его логово полиция разорила. Кудряшов поставил посты на мосту через Днепр, а также добился приказа свободным городовым прочесывать берега и докладывать об оставленных без присмотра лодках.

– Вряд ли, конечно, так повезет, – пояснил Федор, пока они с Корсаковым ехали в коляске на север города. Правил сам околоточный, остальных отправил на облаву. – Он сейчас, скорее, на дно попытается залечь. А даже если нет, то реку незаметно переплыть такому здоровяку под силу. Но осторожность не помешает. Сунется на улицу – попадется патрулю. На реку – тоже. Значит, надо скрываться. А притоны, куда беспаспортный подастся, у нас на примете. Вот завтра к вечеру и тряханем еще раз!

– А к этой свидетельнице мы, значит, едем так, на всякий случай? – поинтересовался Владимир.

– Конечно, – ответил Федор. – Да и потолковать нам с вами пора.

Владимир покосился на околоточного, отметив вновь появившееся в разговоре «вы».

Солнце уже практически целиком скрылось на западе, оставив только розоватую полоску на небе. Корсаков ожидал, что околоточный предложит вернуться к охоте завтра, однако тот объявил, что планирует отправиться к Авдотье Макеевой безотлагательно. Вот они и держали путь по той части города, где, по мнению Кудряшова, «фонари встречаются реже, чем честный человек в пересыльной тюрьме».

– Вы же скрываете что-то от меня, Владимир Николаевич. – Федор не спрашивал, он констатировал.

– Скорее, просто не рассказываю всего, – не покривил душой Корсаков. – И только в интересах вашего душевного спокойствия.

– К черту мое спокойствие, – сказано это было так же тихо, будто мимоходом. – Но я не терплю, когда меня водят за нос. Вы мне нравитесь, Корсаков. Я верю, что вы действительно хотите помочь схватить убийцу. Но слишком уж много странностей вокруг вас…

– Например?

– Да хоть надпись эта кровавая, – задумчиво протянул Федор. – Аккурат ведь к вашему приезду появилась. Я тут навел справки, и выяснилось, что вы давненько не были дома, Корсаков. А тут как раз вернулись. Аки блудный сын.

– Думаете, убийца оставил мне послание?

– Да. Думаю, вам оно предназначалось. Уж очень лихо вы флягу в кустах нашли, что мои мужички проглядели. Важная улика. Без нее мы бы не нашли ни дом Баранова, ни здоровяка на Казанской Горе. Да еще эти ваши исследования катакомб, познания в богохульных книгах… При иных обстоятельствах главный подозреваемый вышел бы из вас…

– Нет, Федор Семенович, не вышел бы, – коротко ответил Владимир. – Как минимум потому, что неделю назад меня не было в городе. Я приехал вчера, поездом.

– Да-да, конечно, – рассеянно согласился Кудряшов.

«Он что-то задумал, – подумал Корсаков. – Он что-то подозревает и расставляет непонятную пока ловушку. Околоточный опасен. Нам надо быть осторожнее».

Стоп! Владимир нервно тряхнул головой. Кому это «нам»? Непрошеный гость вновь выдавал свои мысли за корсаковские, пытаясь исподволь заставить Владимира действовать так, как нужно ему.

«А насколько ты уверен в себе? – шепнул другой голос, больше похожий на Петра. – Где ты был неделю назад? Не мог ли ты потерять контроль, как тогда, в кофейне на Кузнецком Мосту? Только хуже. Много хуже».

Владимир чуть было не ответил вслух, но вовремя остановился. Хорошо бы он выглядел перед Кудряшовым, начав ругаться сам с собой.

Коляска тем временем докатила их до оврага на самой окраине города. Большую его часть занимала краснокирпичная громада пивоваренного завода, упершегося в самое небо своими высоченными трубами. Халупы рабочих и их семей на его фоне казались совсем крохотными. В одной из подобных избушек и жила семья Авдотьи Макеевой, заставшей убийство в переулке у Благовещенской.

– Должен предупредить, – бросил Кудряшов, спрыгивая с козел. – После увиденного она слегка того… Не в себе. Ее можно понять – раз уж опытный доктор остатки ужина блеванул…

Околоточный постучал в дверь, но ответа не дождался.

– Поздний час, спать легли? – предположил Корсаков, но Федор настойчиво бухнул кулаком еще несколько раз. На этот раз дверь отворилась, и на них настороженно взглянула худющая молодая женщина, державшая в руках лучину.

– Здравствуй, Авдотья, – сказал Кудряшов. – Помнишь меня? Я из полиции. Разговор есть.

Он уверенно шагнул вперед, заставив Макееву отстраниться и пропустить околоточного. Корсаков проследовал за ним, виновато улыбнувшись. Обстановка внутри ожидаемо выглядела бедной – грубый стол и пара табуретов, сундук в углу, дощатые полы да деревянная перегородка, делившая домишко на две части.

– Ты ж вроде замужняя, да с дитем, – заметил Федор, оглядываясь. – Где они?

– Там, – указала Авдотья на перегородку. – Спят.

– Ну, пусть спят, мы ненадолго, – доброжелательно кивнул Кудряшов. – Скажи-ка, ты ничего нового не вспомнила? Я, кажется, просил хорошенько подумать…

– Нет, – монотонно ответила женщина. – Кровь помню. Как тень какая-то мимо меня метнулась. Больше ничего.

– А тень какая была, здоровая? Могучий такой мужик, да? – спросил Кудряшов.

– Нет, обыкновенная, – вновь односложно ответила Авдотья.

Владимир тем временем принюхался. Внутри домишки было жарко, как в бане. А в воздухе едва ощутимо витал сладковатый запах, отдаленно знакомый, но Корсаков никак не мог вспомнить откуда. Довольно неприятный, но…

– Обыкновенная, говоришь? – повторил меж тем Федор. – А скажи-ка мне, господин, что со мной пришел, тебе знаком?

Он указал на Корсакова. Тот встал как вкопанный. Так вот что интересовало Кудряшова! Не опознает ли его свидетельница!

Авдотья посмотрела на Корсакова – и медленно кивнула:

– Знаком.

Владимир почувствовал, как глухо екнуло сердце в груди. Откуда? Откуда его может знать женщина, которую он видел первый раз в жизни?

– Да ну? – переспросил околоточный. – И кто он?

– Корсаков, – просто ответила Авдотья.

– И где ты его успела увидеть? – Задавая следующий вопрос, Кудряшов повернулся к Владимиру и торжествующе ухмыльнулся.

Именно поэтому он не заметил, как по щеке женщины стекла темная как смоль слеза.

«Запах!» – пронзило Владимира внезапное осознание. Он уже чувствовал его – в доме Баранова. Только там висела непроницаемая вонь, а здесь он лишь слегка угадывался.

Прежде чем Корсаков успел предупредить Федора, женщина протянула руку, схватила околоточного за макушку и, к ужасу Владимира, одним молниеносным, омерзительно-хрустким движением свернула ему шею. (Ты уже видел такое, да?) На лице Кудряшова, когда он оседал на пол, успело мелькнуть удивление.

Корсаков отпрянул. Авдотья осталась стоять, лишь повела головой, провожая его взглядом. Черная жижа из ее глаз уже текла ручьями, оставляя жуткие потеки на лице.

Корсаков судорожно соображал. Ему нужно наружу – схватка с существом в тесной комнатушке гарантированно закончится не в его пользу. Но Владимир догадывался, что стоит ему сделать резкое движение, как следующей жертвой станет он сам. Он медленно сунул руку в карман сюртука, нащупал там пузырек из зеленого медицинского стекла и аккуратно поддел большим пальцем пробку.

Караконджул (а Корсаков окончательно уверился в том, что вновь столкнулся с тварью, которая преследовала их в Болгарии) растянул рот в жутковатой улыбке. Зубы, оставшиеся человеческими, тоже покрывала черная маслянистая жижа. В полном молчании существо, принявшее облик Авдотьи, резко шагнуло навстречу Владимиру. Корсаков вновь отшатнулся и выбросил вперед руку с флаконом. Находившийся в пузырьке черный порошок высыпался в лицо существу. Оно громко и нечеловечески завопило, закрыв голову руками.

Четверговая соль[34] купила Владимиру достаточно времени, чтобы броситься прочь из избушки. Он вылетел из дверей в душную летнюю ночь, отбежал на несколько шагов и развернулся лицом к дому. Играть в догонялки с одержимыми бесполезно – они не ведают усталости и обладают сверхъестественным чутьем. Оставалось лишь драться.

Корсаков прочертил кончиком трости линию в дорожной пыли перед собой и лихорадочно укрепил ее простейшими магическими формулами запрета.

«Позови меня, – шепнул голос в голове. – Позови, и я помогу».

«Боюсь, мы не сойдемся в цене», – мысленно ответил ему Корсаков.

Караконджул с шипением выполз из дома. Лицо женщины покрывали похожие на ожоги ранки там, где кожи коснулась черная соль. Завидев Владимира, она ринулась вперед, но быстро остановилась перед защитной линией. Просто переступить ее одержимая бы не смогла, только обойти и перелететь достаточно высоко. Но крыльев за спиной у твари Владимир не заметил. Корсаков щелкнул рукоятью трости и извлек короткое лезвие. Опустевшие ножны он отбросил в сторону, а в левую руку взял револьвер.

– Давай, подходи, – прошипел Владимир. – У меня с твоим родом давние счеты.

Караконджул без разбега взмыл в воздух, преодолел защитный барьер в прыжке и обрушился на него сверху. В последний момент Корсаков перекатился, выставив короткую шпагу лезвием вверх. Существо напоролось на клинок и с мерзким воем упало на землю за его спиной. Владимир выпустил трость-шпагу из рук, оставив оружие в груди твари. Он развернулся, взял револьвер обеими руками и выпалил в сторону караконджула. Пуля попала женщине в ключицу, но, похоже, не принесла особого эффекта. Существо вскочило на четвереньки, готовое к новой атаке.

– Прочь! – рявкнул кто-то за спиной Владимира. Грянул гром, и караконджул с воем отлетел назад. Плечом к плечу с Корсаковым встал косматый гигант, опуская еще дымящийся обрез, выглядящий совсем игрушечным в его руках.

Существо вновь поднялось с земли, но теперь дымящихся ран на его теле прибавилось. Похоже, здоровяк тоже выпалил по нему освященной солью. Авдотья вытащила из груди шпагу и бросила обратно к ногам Корсакова. Похоже, караконджул раздумывал, стоит ли ему сойтись в открытом бою с двумя противниками сразу. Он еще раз оскалился, обнажив почерневшие зубы, насмешливо указал пятипалой рукой на пришедшего на помощь Корсакову здоровяка, а затем развернулся и очередным невероятным прыжком сиганул прочь.

– Издевается, стервоза, – глухо проворчал детина. Он взглянул на Корсакова и низким голосом, с отчетливым белорусским говором, представился: – Горегляд, Христофор Севастьянович. Рады знаемству, хоть и, нажаль, в таких обстоятельствах.

XI

Болгария, ноябрь 1877 года

Первым пропал Семак. Он взял на себя ночную смену Николая Васильевича на нижнем посту – Корсаков-старший остался беседовать с Юсуфом. График пришлось поменять, и, несмотря на опасения Корсакова-старшего, ему пришлось разделить сыновей. Петру достался верхний пост, его брату – нижний. Рано утром они отправились менять часовых, однако, подойдя к насиженному и обжитому наблюдателями гнезду средь камней, Владимир не нашел там казака. Не осталось ни карабина, ни шашки, ни личных вещей. Будто Семак просто встал и ушел в холодную горную ночь.

Овсеюк, отрядный следопыт, еще более молчаливый и мрачный после бессонного дежурства, спустился на нижнюю позицию, но помочь не смог. Ночь, по его словам, выдалась морозной и снежной, но все же без сильной метели, которая могла бы скрыть звуки борьбы или крики о помощи. А Семак не позволил бы застать себя врасплох. Овсеюк припал на четвереньки, внимательно разглядывая землю и камни вокруг.

– Чего там? – нетерпеливо спросил Владимир.

– Ничего, – хмуро отозвался следопыт. – Сакмы нет. Следы отсюда только евойные идут.

– Куда?

– А вона. – Овсеюк махнул рукой в сторону обрыва справа от дороги.

Вместе они подошли к краю. Пришлось вновь пригнуться – порывы горного ветра норовили столкнуть обоих в пропасть. Владимир боязливо заглянул за каменную насыпь. Упасть с высоты в пару сотен саженей ему не хотелось. Увидеть последствия подобного полета – тоже.

Вопреки его страхам внизу оказалось пусто. Лишь острые, слегка припорошенные снегом, камни торчали из земли. Куда бы ни делся Семак, с утеса он не падал.

– Улетел, что ли? – пробормотал себе под нос Корсаков, обернулся к следопыту и невольно вздрогнул. Тот абсолютно бесшумно оказался прямо у него за спиной. – Зараза! Напугал! Слушай, Овсеюк, кликни урядника и моего отца, будь другом. Я останусь на посту.

– Добре, сделаю, – откликнулся следопыт.

Белов и старший Корсаков явились быстро. С удивлением Владимир заметил, что к ним также присоединился Юсуф-бей, на которого командир казаков глядел волком.

– Чтоб его черти взяли! – ругнулся урядник, выслушав рассказ Корсакова-младшего о пропавшем часовом. – Говорил же я, нельзя было этих сволочей живыми брать!

– Если ты про моего гостя и его телохранителей, то зря, – спокойно ответил Николай Васильевич. – С Юсуфа я глаз не спускал, остальные два янычара сидели в подвале под нами, а его мы с тобой вместе осматривали и знаем, что незаметно выбраться оттуда не выйдет. Если считаешь, что Семака забрали именно они, то тем самым обвиняешь меня во лжи и сделке с врагом. Уверен?

– Нет, – скрипнул зубами Белов. – Только непохоже, что вы их за врагов считаете, вашбродь.

– Сейчас у нас один противник – убийца, – отрезал Корсаков. – Когда мы с ним покончим, я намереваюсь отпустить Юсуфа. С ним мы встретимся в другой раз. А вот его людей – нет, но к ним относятся все гарантии для военнопленных. Надеюсь, это понятно?

– Так точно, – ответил урядник.

– Votre soldat a disparu? – спросил Юсуф-бей. – Qa ne lui ressemble pas… La creature qui nous recherchons, je veux dire[35].

– Да, он всегда оставляет за собой кровавый след, – согласился Николай Васильевич. – А что, если… Юсуф-бей, Володя, avec moi[36]. Белов, остаешься на посту.

– Есть, – неохотно отозвался казак. Троица охотников же начала спуск по каменистой, поросшей дикой травой, дороге.

– Я вынужден отчасти согласиться с Беловым, – вполголоса, так, чтобы не слышал турок, сказал отцу Владимир. – Насколько мы можем доверять… – Он замялся, не желая называть имя Юсуфа. – Доверять нашему новому другу?

– Он нам не друг, – также тихо ответил Николай Васильевич. – Но я знаю его. Точнее, наслышан. Этот господин – человек чести. Один из лучших оккультистов на службе Высокой Порты[37]. Из старого рода, в чем-то очень похожего на наш. Помнишь те амулеты с проклятиями, замаскированные под медальоны или другие ценности, что мы иногда находили на пути армии? Это дело его рук в том числе. Когда мы покончим с охотой, он вновь станет нашим врагом. Но про убийство сына паши он говорил чистую правду. На время наших поисков мы условились о перемирии. Вернее, поклялись на крови. Тем более что знающих людей вроде нас с ним и так очень мало. Не хватало еще убивать друг друга из-за войн, развязанных политиками. Возвращаясь к твоему вопросу – да, ему вполне можно доверять. Если он решит нас предать и нарушит клятву… Что ж, долго после этого он не проживет.

– C’est tres impoli, vous voyez, – как бы между делом заметил Юсуф. – Vous parlez de moi. Je connais pas votre langue, mais c’est evident[38].

– Mais seulement les bonnes choses, efendi[39], – заверил его Корсаков-старший. Турок лишь усмехнулся и не стал развивать тему.

Страшная находка ждала их в полуверсте от деревни, там, где тракт делал крутой поворот вокруг утеса. Вновь, как и в Зорнице, сцена шокировала своей жестокостью – кровь и разорванные клочки частей тела оставили посреди дороги картину, напоминающую мерзкий красный цветок.

– Это он? Семак? – нервно спросил Владимир.

– Сложно сказать, – признал отец, разглядывая место трагедии. – Одежды не осталось, оружия не видно. Иначе не определишь. Но почему здесь?

– Его почерк вновь изменился, не так ли? – сказал по-французски Юсуф-бей. – Раньше он убивал прямо в деревне и исчезал, оставив жертв у всех на виду. А здесь он попытался спрятать место преступления.

– Он нас учуял, – уверенно ответил Николай Васильевич. – Понял, что мы в деревне, и поостерегся идти в открытую. Чего я не понимаю, так это как ему удалось утащить сюда казака? Это же не обыкновенный крестьянин, который ничего не заподозрит, а опытный солдат на посту. Убийца оглушил его и незаметно утащил? Или приманил, гипнозом например?

– Значит, вы тоже столкнулись с ним впервые, – огорченно констатировал осман. – Его жестокость и повадки не похожи ни на одну из тварей, с которыми я имел дело ранее. И в записях моих предшественников о подобном не говорилось. Он похож разве что на совсем уж мифических существ, о которых упоминали верования предков.

– Дэвы, – вспомнил науку отца Владимир. – Так у вас их называют? Или караконджул, как его прозвали болгары.

– Юный эфенди прав, – подтвердил Юсуф. – Жаль, старинные тексты не подсказывают, как с ним бороться.

– Ну, почему же, – мрачно усмехнулся Николай Васильевич. – Царь Ксеркс, кажется, победил дэвов, разрушив храм сектантов, что им поклонялись.

– А, конечно! Великий шахиншах![40] – иронично покосился на него турок. – «Потом, по воле бога своего, я разрушил этот храм дэвов и провозгласил: «Дэвов не почитай!» Не уверен, правда, что здесь поблизости найдется их святилище, где мы можем объявить, что дэвов больше почитать нельзя.

– В таком случае будем охотиться по старинке, – пожал плечами Корсаков. – Выследить и уничтожить. Поможете с ритуалом?

– Почту за честь, – слегка поклонился Юсуф.

Белов стоически воспринял весть о том, что убитый на дороге человек мог оказаться его казаком, лишь уточнил, удастся ли его похоронить, а когда узнал, что придавать земле, по сути, нечего, лишь перекрестился. Юсуфа он старательно не замечал, лишь один раз бросив на турка взгляд, полный злобы. Владимир был уверен, что от отца это не укрылось, но тот предпочел помолчать.

– Ни у кого нет подзорной трубы? – вместо приветствия спросил Петр, когда Николай Васильевич и Владимир подошли проведать его. На посту он расположился с непринужденной грацией большого кота – внешне ленивого, но готового к прыжку в любой момент. Сейчас он задумчиво созерцал скалы над деревней, уходящие в туманную хмарь.

– Что ты видел? – мгновенно спросил Корсаков-старший.

– Такое чувство, что за нами следят, – все с тем же беззаботным видом ответил Петр, однако по голосу было понятно, насколько он напряжен. – Из деревни в эту сторону сегодня никто не ходил и скот не гонял, но я несколько раз замечал движение за камнями. Наверху, справа. У одинокого дерева.

Николай Васильевич извлек из сумки подзорную трубу и направил ее в сторону скал. Сделано это было крайне неторопливо, будто отец просто решил еще разок оглядеться на местности. В нужную сторону он направил объектив далеко не сразу, а затем сразу продолжил осмотр. Закончив, Корсаков-старший сложил трубу и убрал ее обратно в чехол.

– Ты прав, – с невинным видом заявил он. – Похоже, там прячется человек. Или что-то на него походящее. Место выбрано отлично – деревня видна как на ладони. Незаметно не подобраться.

– А если ночью? – предложил Петр.

– Нет, ночь – это его время, – не согласился Владимир. – Соваться туда в темноте все равно что смерти искать.

– Мне кажется или моему братцу страшно? – подначил его Петр.

– Нет, у твоего братца просто есть голова на плечах, – парировал младший.

– А ну-ка хватит, – оборвал их отец. – Володя прав. Если там прячется наша тварь, то ночь вряд ли доставляет ей хотя бы малейшие неудобства. Думаю, она и рассчитывает на то, что мы попытаемся подкрасться к ней в темноте. А вот решительного броска в погоню прямо сейчас убийца вряд ли ждет. Надо застать его врасплох, заставить нервничать и ошибаться. Значит, так, мы с Володей сейчас делаем вид, что просто возвращаемся в деревню. Там собираем казаков, седлаем коней и скачем вверх, пока это возможно. Дальше на своих двоих. Тебя подберем по дороге.

– Отлично, – ухмыльнулся Петр. – Я пока всем видом буду показывать, что никуда не тороплюсь.

– Вряд ли тебе придется прилагать для этого какие-то усилия, – съехидничал Владимир.

– Нет, конечно, это врожденный талант, – ответил старший брат и вновь принялся любоваться горами, пробормотав себе под нос: – Давно пора показать этой мерзости, кто здесь на самом деле добыча, а кто охотник…

XII

Смоленск, июнь 1881 года

– Нет, мы, конечно, оказывались с тобой в крайне оригинальных местах, но в тюрьме, насколько я помню, ты очутился впервые!

Петр расслабленно прислонился к стене и брезгливо обвел глазами камеру, куда они угодили. Корсакову, можно сказать, оказали честь – определили в нумер без соседей. Если так можно было назвать каменный мешок с покрытыми известью стенами, нарами вдоль стены, ведром для туалета и маленьким окошком под потолком. С другой стороны, обнаружив Владимира рядом с трупом околоточного, его могли и просто убить на месте. По меньшей мере один городовой даже порывался это сделать. Для того чтобы отвлечься от насмешек собственного разума, в очередной раз принявшего вид покойного брата, Корсаков еще раз прокрутил в голове события прошлой ночи.

Владимир с Христофором Севастьяновичем вернулись обратно в дом Авдотьи. Корсаков понимал, что надежды тщетны, но все равно решил проверить Федора. Околоточный был мертв – мертвее не бывает. Еще одна смерть, которую Владимиру не удалось предотвратить. Горегляд тем временем заглянул в соседнюю комнату. Корсаков подался было следом, но гигант быстро вышел обратно и преградил дверь.

– Не надо, хватит с вас… – с необычной для своих габаритов и басовитого голоса мягкостью сказал Христофор Севастьянович. Корсаков вспомнил про мужа и ребенка, которые якобы «спят» в соседней комнате, и нервно сглотнул. Гигант тем временем протянул ему простую флягу, покрытую подозрительного вида разводами.

– Нашел там, рядом с котлом, – пояснил он. – Сдается мне, что неспроста. Вы человек ученый, можа, определите, чаго у ей было?

Корсаков принял флягу, принюхался и скривился. Снова тот же запах, что и в доме Баранова.

– Рядом с котлом, говорите? – переспросил Владимир. – Я такой уже видел в предыдущем логове. Значит, караконджул варит себе какое-то зелье.

– Кто варит? – удивленно переспросил Христофор Севастьянович.

– Тварь эта, – пояснил Корсаков. – Я для себя ее так называю. Либо она, либо человек, что ее призвал. Но это долгая история. А вы, получается, Горегляд? Тот самый, из Витебска?

– Что, наслышаны? – смущенно уточнил гигант.

– Да, – кивнул Владимир. – Мой отец с вами виделся лет десять назад. Остался крайне высокого мнения.

– Я о нем, знаете, таксама, – кивнул Христофор Севастьянович.

– А что вас привело в Смоленск?

– Этот зверь и привел, – сурово ответил Горегляд. – Палюю за ним уже вторую неделю. Не ведаю, адкуль он взялся, але пронесся через Витебск, что твой ураган, оставив двух покойников. По меншай мере я думаю, что двух…

– Потому, что опознать то, что от них осталось, не удалось?

– Угу. А я в своих угодьях спуску не даю. Вот и пустился в погоню. Ен по дороге еще двоих людей порешил, так меня в Смоленск и привел. У меня на такие вещи вось, чуйка. – Он покрутил в воздухе искалеченной ладонью с соломоновой печатью. – Почти нагнал его после первой жертвы, пока он калякал нешта на стене, але вось, сами видите. Откусил мне тогда два пальца.

– Об этом я уже догадался, – кивнул Корсаков. – Но что же произошло дальше?

– Дивная штука, – скривился Христофор Севастьянович. – Попытался я тварь эту из человеческого тела выцягнуць, но замест этого мужик, в котором она сидела, будто бы лопнул.

– Лопнул? – подался вперед Владимир.

– Ну… Разорвало его, изнутри.

– C’est genial![41] — вскричал Корсаков, забыв про ужасающие обстоятельства. – Это же так много объясняет!

– Объясняет? – удивленно посмотрел на него Горегляд.

– Конечно! – Владимир вскочил со стула. – Караконджул не всегда убивает людей напрямую! Он перемещается. От тела к телу. И когда одно перестает ему служить, он овладевает новым, а предыдущее… Пуф! – Он возбужденно взмахнул руками, не найдя нужных слов. – Мы с вами видели его силищу! Конечно, он способен разорвать человека голыми руками! Но выходит, что среди растерзанных до неузнаваемости жертв он просто прячет и личину своей предыдущей оболочки. А сам выбирает новое тело – и как ни в чем не бывало продолжает свой путь!

За окнами громко залаяла собака. Корсакову этот звук показался странно знакомым.

– Шчаня, – вскинулся Горегляд. – Идет кто-то чужой!

– Ваша собака? – переспросил Владимир. – Должно быть, полиция! Кто-то послал за ними, когда услышал выстрелы. Вам нужно бежать!

– Но… – заикнулся было Христофор Севастьянович.

– Вы главный подозреваемый! Вас и так ищут, а тут еще и застанут над телом Кудряшова! – Мысли метались в голове, будто растревоженный осиный улей. Владимир пытался понять, куда отправить нового знакомца. К дяде или… Он все-таки принял решение. – Бегите, сейчас же, прочь из города! Возьмите флягу, она нам может понадобиться. Постарайтесь добраться до нашей усадьбы, там вас точно не станут искать. Это верст пять на север, к утру точно будете на месте. Расскажите моей матери все, что знаете!

Он буквально вытолкал огромного Горегляда из избы, а сам остался ждать полицейских. Как теперь подсказывали ему многочисленные синяки – зря. Его объяснения никто не стал слушать. И вот он оказался в тюрьме – зная куда больше об убийце, но сам запертый в клетке. Это медленно сводило с ума.

– Медленно? – со смешком переспросил его Петр. – Володя, ты сейчас общаешься со своим мертвым братом. Тебе не кажется, что с ума ты сошел уже довольно давно?

* * *

Ночь медленно уступала место рассвету. На улице было еще темно, но Михаил Корсаков чувствовал, что небо вот-вот начнет светлеть, раскрашенное теплыми оттенками восходящего солнца. Как и обещал, слуг он отпустил. Оставалось лишь ждать возвращения Владимира…

Сейчас он сидел в садовой беседке, устало откинувшись в кресле, и покуривал изящную трубку из вишневого дерева. Воздух вокруг него наполнялся белесым ароматным дымом, однако мысли Корсакова оставались мрачны, как безлунная ночь.

«Почему именно сейчас? Почему все должно было произойти именно так? Я же поклялся оставить все это позади!»

Он хотел было раздраженно швырнуть трубку, но в последний момент ему стало жаль старый верный курительный аксессуар. Пришлось положить ее на столешницу и встать из кресла. Незаметно для самого себя он принялся расхаживать взад-вперед по саду – дурная привычка всех Корсаковых, погруженных в тягостные размышления.

Внутри дома, в кабинете, остался на столе обещанный Владимиру список городских оккультистов, способных приложить руку к убийствам. Вышел он куцым и не выдерживал критики, но вдруг все-таки поможет, даст шанс…

Из-за летней духоты анфилада комнат, ведущая от прихожей до сада, была раскрыта настежь. Именно поэтому Михаил отчетливо услышал настойчивый стук у парадного входа.

«Вернулся? – недоверчиво подумал он, но быстро помотал головой: – Конечно, вернулся! Парень одаренный, такой просто не сдастся!»

Он проследовал к дверям, слушая, как его шаги глухо отражаются от стен одинокого старого дома. Проходя мимо фехтовального зала, Михаил подавил глупое желание захватить с собой какую-нибудь из многочисленных сабель. Просто, на всякий случай.

– Глупость, – фыркнул Михаил вслух. Он подошел ко входу в дом и распахнул дверь.

– Поздновато ты! Как охота, успешно? – преувеличенно бодро выдал Михаил заготовленное приветствие.

Однако вместо Владимира на пороге оказалась женская фигурка. Лицо незнакомки скрывал плотно замотанный платок, а одежда выглядела рваной и сырой. Иными словами – женщина разительно отличалась от ночных гостий, имевших обыкновение заглядывать к старому бонвивану на огонек.

– Сударыня, я могу чем-то помочь? – неуверенно осведомился Михаил.

Вместо ответа женщина протянула дрожащую руку к платку и медленно откинула его полы. На Михаила Корсакова уставилось обезображенное лицо, покрытое многочисленными язвами, похожими не то на ожоги, не то на финальные стадии неизвестной кожной болезни из тех, что путешественник грозит подцепить в разоренной пустынной гробнице.

– Господи! – пораженно выдохнул Михаил и отступил от входа.

Жуткая гостья уверенно, по-хозяйски, шагнула за порог и плотно притворила за собой дверь.

* * *

Владимир тоже не спал всю ночь и мерил камеру шагами. Он видел, как светлеет небо за узеньким окошком каземата. Как первые лучи солнца окрасили противоположную стену в розоватый цвет. Услышал, как запели первые летние птицы в кронах деревьев. Как прогрохотала по мостовой первая повозка. Как закашлял старый часовой на вахте. Смоленск только просыпался, и городу еще неведомо было, какие ужасы произошли этой ночью. Корсаков бессильно сполз по стене, уперся в нее затылком – и незаметно для самого себя заснул.

Долго дремать ему не позволили. Вскоре дверь содрогнулась от трех могучих ударов. Окошко, через которое заключенным передавали тюремную еду, распахнулось, и камеру обозрели злобные глазки тюремного охранника.

– Встать! – рявкнул он. – От двери отойти, живо!

Корсаков нехотя поднялся и выполнил указания тюремщика.

– Посетитель, – также резко буркнул тот. Заскрежетал замок, за ним – отодвигаемый засов, и дверь распахнулась. На пороге камеры стоял старый камердинер Жорж. Он окинул подопечного взволнованным взглядом и воскликнул:

– Mon Dieu, le petit comte!

Слуга решительно шагнул внутрь и сочувственно спросил:

– Как вы?

– Довольно паскудно, – честно ответил Корсаков. – Но чертовски рад тебя видеть!

– Я вас тоже!

Жорж обернулся обратно к открытой двери. Охранник так и стоял в коридоре, брезгливо разглядывая обоих.

– Извольте закрыть дверь, – обратился к нему Верне.

– Не положено, – отрезал тюремщик. – Оне бешеные. Могут кинуться.

– Не кинутся, – ответил Жорж.

– Удержусь от соблазна, – поддакнул Владимир. У ж поверь, если бы я действительно этого захотел – ты был бы мертв, а твои останки заставляли даже ко всем привычных анатомов терять сознание от ужаса.

Эту мысль он, конечно же, озвучивать не стал.

– Все равно не положено! – вякнул тюремщик уже не так нагло, будто почуяв, о чем думает Корсаков.

Камердинер закатил глаза, достал из кармана целковый и, не глядя, швырнул его через плечо охраннику. Владимир видел, как тот ловко поймал монету и расплылся в мерзкой елейной улыбочке:

– Премного благодарен-с!

Дверь за ними тут же захлопнулась.

– Ваш, гм, гонец добрался в целости и сохранности, – понизив голос, перешел к делу Жорж. – Собственно, благодаря ему мы и узнали, что вас, скорее всего, арестовали. Скажите, насколько вы доверяете этому господину?

– Жорж, если он передал тебе все, что с нами случилось, то ты должен понимать, что сейчас я не могу полностью доверять никому, – объяснил Владимир. – Он спас мне жизнь, и отец рекомендовал его с лучшей стороны. Но, думаю, ты правильно оставил его под присмотром. Я же в тебе не ошибся?

– Конечно же, нет, votre excellence, – усмехнулся Верне. – Доверенные слуги присматривают за ним. С оружием. Но незаметно. Кто же он такой?

– Христофор Севастьянович Горегляд, – ответил Корсаков. – В некотором роде наш коллега. В основном разбирается с проказами стихийных духов. Отец встретил его, выслеживая полудницу в полях при имении Вышинских лет десять назад. Он живет где-то под Витебском, и я не слышал, чтобы он уезжал оттуда надолго.

– Интересный господин, – констатировал Жорж.

– Весьма, – кивнул Владимир. – Но обсудить его мы еще успеем. А пока мне надо выйти отсюда, срочно.

– Я приложу все усилия, jeune maître[42], – пообещал камердинер. – Я и приехал лишь убедиться, что вас действительно арестовали. Письмо вашей maman уже у меня, отсюда я отправляюсь к Михаилу Васильевичу. Насколько я помню, у него добрые отношения с господином губернатором. Правда, боюсь, что ваш случай сложный…

– Ты про то, что меня схватили рядом с трупом околоточного, не говоря уже о невесть какой жути, творящейся в соседней комнате? – ехидно уточнил Корсаков. – В таком случае это некоторое преуменьшение… Извини, Жорж, я все понимаю. Но каждая минута, проведенная мною здесь, может стоить чьей-то жизни!

– В таком случае я поспешу, jeune maître, – поклонился Верне и требовательно постучал в дверь. Неприятный охранник выпустил его, адресовал мерзкую усмешку Владимиру и вновь оставил Корсакова в одиночестве.

Отмерять время он мог исключительно по смещению солнечного луча по стене камеры. Летняя жара на улице смогла пробраться даже сквозь сырые и холодные стены тюрьмы. Воздух внутри раскалился, одежда намокла от пота, а влажные волосы неприятно липли к шее. Владимир с ужасом представил, как он будет выглядеть и пахнуть спустя пару дней в камере.

Пары дней, правда, ждать не потребовалось – от силы несколько часов, хотя для Корсакова и они показались вечностью. Замок и засов вновь заскрежетали, дверь открылась и в проеме показался уже не давешний тюремщик, а вполне солидный и опрятный господин в штатском.

«Начальство пожаловало», – безошибочно определил Владимир.

– Господин Корсаков? – осведомился вошедший. – Иванов, здешний распорядитель, так сказать. Хотел увидеть лично и принести извинения за те неудобства, что вы, должно быть, испытали в наших стенах. Вы свободны.

– Как, уже? – опешил Корсаков. Он действительно не ожидал такой оперативности. – Ходатайство губернатора?

– Самого Льва Павловича?[43] – удивился Иванов. – Нет, боюсь, что об этом мне ничего не известно. После вашего ареста была направлена телеграмма в Министерство внутренних дел, в столицу. И на нее удивительно быстро воспоследовал ответ на имя полицмейстера, в котором недвусмысленным тоном приказывалось прекратить дело против вас, так как вы являетесь сотрудником жандармского и не можете быть причастны к убийству Кудряшова.

«Полковник», – подумал Корсаков.

– Вам надлежит встретиться с коллегой из Петербурга завтра в полдень в Лопатинском саду, – закончил Иванов.

– И все? Так просто? – не удержался и задал глупый вопрос Владимир.

– Ну да… – замялся начальник тюрьмы. – И помимо этого… Понимаете, ночью произошло еще одно событие, к которому вы не могли иметь отношения, ведь вы уже, простите, гостили у нас. И… Не знаю, как сказать, право… Примите мои соболезнования.

Корсаков почувствовал, как его сердце сжали ледяные тиски.

* * *

Фехтовальный зал абсолютно не походил на комнату, в которой менее суток назад Владимир и Михаил сошлись в дружеской дуэли. Пол и стены были залиты кровью. На недавно блестевшем чистотой паркете лежала одинокая сабля да угадывались неровно начертанные царапинами защитные фигуры, которые дядя начал рисовать, но его прервали.

Владимир застыл на пороге, не в силах оторвать взгляд от жуткой картины, открывшейся ему. Кошмарные сны, терзавшие его который месяц, оказались вещими. Он действительно принес смерть в родной дом.

– Никто ничего не трогал, – подал голос Жорж, застывший за спиной. – Я не позволил. Возможно, вам удастся восстановить картину произошедшего?

– Она и без того ясна, – глухо отозвался Владимир. – Он отпустил слуг. Ждал меня. Караконджул проник в дом. Дядя попытался оказать ему сопротивление, но тщетно…

– Если выводы, которые вы сделали из рассказа Горегляда, верны, то нам стоит рассматривать вероятность, что…

– Что эта тварь теперь разгуливает под личиной дяди Михаила? – осведомился Корсаков. – Вряд ли. Смотри.

Он указал тростью на блеснувший в свете солнца предмет рядом с саблей. Это оказался амулет с пятиконечной звездой – точно такой же, что лежал в кармашке жилетки самого Владимира. Старинный оберег, защищающий своего владельца от одержимости.

– Вселиться в него караконджул не смог бы, а живым дядя бы ни за что не сдался. – Голос подвел, дрогнул, но Корсаков все же продолжил: – Нет, от этого унижения дядя избавлен…

– Grace a Dieu[44], — тихо произнес Верне.

– Хотя бы за это…

Корсаков развернулся и торопливо вышел из зала. Камердинер последовал за ним.

– Куда вы?

– В кабинет, – на ходу бросил Владимир. – Дядя намеревался составить небольшой список. Нужно понять, успел он это сделать или нет.

Кабинет Михаила Васильевича, увешанный охотничьими трофеями и парой обязательных сабель, находился в полном порядке. Похоже, убив дядю, караконджул не стал тратить время на осмотр особняка и сразу же его покинул. Корсаков бегло пробежался глазами по поверхности рабочего стола и без труда нашел адресованный ему лист бумаги. На нем аккуратным почерком Михаил вывел всего пять имен. Все они были Владимиру известны. Один книготорговец, специализирующийся на оккультной литературе. Коллекционер, собравший дома значительную коллекцию довольно жутковатых артефактов (что при этом абсолютно не мешало ему играть на публике респектабельнейшую роль предводителя дворянства). 90-летняя старуха-ведунья из расположенной рядом с городом деревни, к которой девки бегали гадать да избавляться от нежеланных детей. Ушедший в отставку востоковед из Московского университета.

И пятая фамилия. Без инициалов. Подчеркнутая. Перечеркнутая. Вновь обведенная. Отмеченная вопросительным знаком.

– Что-нибудь полезное, jeune maître? – поинтересовался оставшийся у входа в кабинет Жорж.

– Что? – встрепенулся Владимир. – О, прости, задумался… Нет, увы, ничего, что помогло бы понять, куда двигаться дальше.

– Жаль. Я надеялся, что Михаил Васильевич оставил нам какой-то намек или подсказку.

– Да, я тоже, – согласился Владимир. – Уедем отсюда, Жорж. Я не хочу тут оставаться…

– Домой, в усадьбу? – уточнил камердинер.

– Да, готовь коляску, я сейчас.

Жорж кивнул и вышел из кабинета. Владимир еще раз посмотрел на листок, оставленный дядей, и перечитал последнюю строку. Сомнений быть не могло. Фамилия, что вызвала у Михаила такие раздумья, горела в центре листа. Всего пять таких знакомых букв.

«Верне».

XIII

Болгария, ноябрь 1877 года

Кони сорвались в галоп, вылетев на замерзший луг за деревней, и устремились вверх, к скалам. Корсаков понимал, что скачут они на бой со смертельно опасным и непонятным до конца противником – и все равно не смог сдержать чувство первобытного восторга. Ветер свистел в ушах, заставлял слезиться глаза и норовил пробраться под шарф, намотанный на нижнюю часть лица, но все это было не важно. Важна была только гонка, охота и жажда свести счеты с таинственным убийцей. Он не знал, испытывает ли тварь страх, но очень надеялся, что вид семерых всадников, вырвавшихся из деревни навстречу ей, напугал существо и заставил его искать новое укрытие.

Впереди несся Белов с шашкой наголо. От него не отставал Чиж, заранее доставший из седельного чехла свой карабин. За ними плотной группой скакали Корсаковы и Юсуф-бей. Замыкал кавалькаду следопыт Овсеюк. Чиж меж тем вскинул ружье и трескуче выпалил в сторону камней у одиноко растущего дерева. Петр залихватски гикнул, пришпорил коня и тоже вырвался вперед.

Ветер и постоянно подпрыгивающее седло не давали Владимиру присмотреться, но ему все же почудилось какое-то шевеление у дерева. Судя по радостному братскому «Ага!», Петр тоже заметил движение.

– Бежит! – азартно подтвердил его догадку Белов.

Луг промчались за одно мгновение. Когда холм резко пошел вверх, коней пришлось придержать, а ближе к укрытию неизвестного наблюдателя вообще спешиться – пытаться въехать по такой крутизне и острым камням было бы самоубийством. Дерево окружили полукольцом. Корсаковы и казаки поднимались, ощетинившись ружьями и револьверами. Юсуфу оружия не доверили, однако турок невозмутимо карабкался вверх наравне со всем, держа в руках лишь четки-бусины.

Первыми через скалы перемахнули Белов и Николай Васильевич, шаря вокруг револьверами. Однако у дерева было пусто.

– Овсеюк! – кликнул урядник.

– Не обязательно. – Корсаков-старший указал стволом револьвера на землю. – Трава примята, в грязи и снегу следы. Здесь действительно кто-то был.

– Не просто следы, – поправил его следопыт, опустившись рядом на корточки. – Сапоги. Наши.

– Наши? – недоверчиво переспросил урядник. – Хочешь сказать, Семака?

– Быть не может! – разгоряченно воскликнул Чиж. – Это что же, тать мало того что застал его врасплох, так еще и сюда затащил? Мож, он это, еще и мимо тебя таким макаром просочился, слышь, Овсеюк?!

– Рот не разевай, малой еще! – огрызнулся Овсеюк. – Гутарю, что вижу. Сапоги нашенские. А уж кто в них разгуливает – того сказать не могу. А ведут они вон дотудова.

Он повел стволом в сторону узкой расщелины среди скал. Казаки и Корсаковы угрюмо переглянулись. Проход был узким, настолько, что идти пришлось бы цепочкой друг за другом. Идеальное место для засады, если удастся залезть наверх и рухнуть на них с какого-нибудь уступа.

– C’est une invitation, – тихо произнес Юсуф-бей. – Elie veut que nous allions par la.

– Чего там этот турок проквакал? – покосился на него Чиж.

– Говорит, это приглашение, оно зовет нас за собой, – перевел Владимир.

– Засада, стало быть, – констатировал Белов. Он повернулся к Николаю Васильевичу и выжидающе взглянул на него.

– А и рискнем. – Корсаков-старший излучал спокойствие и решимость.

– Ты уверен? – не удержался от вопроса Владимир, хотя обычно старался не перечить отцу, особенно при посторонних. – Может, стоит вернуться в деревню и ждать его там?

– Нет, сейчас не время отступать, братишка, – ответил за Николая Васильевича Петр. – Так мы либо упустим его и позволим продолжить убийства, либо он так и будет кружить вокруг деревни, пытаясь выцепить нас по одному.

– Именно, – кивнул отец. – Тварь одна, иначе бы не таилась. Своим броском мы согнали ее с насиженного места. Нам может не представиться второго такого шанса с ней покончить. Овсеюк идет первым, я за ним. Замыкает Петр. Владимир, вы с Юсуфом в центре колонны. Не спим, смотрим по сторонам и наверх поглядывать тоже не забываем.

Один за другим члены отряда втянулись в расселину, оставляя между собой достаточную дистанцию, дабы не стать легкой добычей и дать каждому нужное пространство для обороны в случае внезапного нападения. Владимир следовал в нескольких шагах от Юсуфа – он правильно понял намек отца не спускать глаз с турка. Несмотря на дружелюбие и защиту от казаков, Корсаков-старший все же не до конца доверял их временному союзнику. Османский оккультист, однако, вел себя подобающе ситуации – внешне оставался спокоен и собран, но при этом едва заметно нервничал, то и дело оглядываясь по сторонам. Владимир заметил, что Юсуф что-то бормочет себе под нос, перебирая четки.

Узкий тоннель в сердце гор давил на отважившихся вступить в него охотников. Каменные стены то слегка расступались, давая возможность выдохнуть, то, наоборот, зажимали людей в тиски, норовя зацепить острыми камнями одежду или оцарапать лицо. Каждый неловкий шаг или чиркнувшие по скале ножны отдавались эхом, создавая иллюзию, что кто-то следует за ними, дыша в спину. То и дело замогильно завывал ветер, влетающий в тоннель с дьявольским свистом, переходящим в тихое шипение.

Руки Владимира закоченели, и от этого еще страннее казался выступивший на ладонях пот. Револьвер норовил выскользнуть из хватки. Зубы, то ли от холода, то ли от страха, начали выстукивать рваный ритм. Понимание, что спину ему прикрывает Чиж, за которым следует куда более опытный в подобных делах Петр, вопреки ожиданиям, не дарило успокоения.

– Соберитесь, молодой человек, – внезапно бросил через плечо Юсуф, полуобернувшись на ходу. – Мы сможем с честью выйти из этого испытания, если сохраним на плечах трезвую голову. Всевышний нам в помощь.

– Думаете?

– До сих пор противник убивал лишь беззащитных жертв. В этот раз ему попадется достойный противник. О вашем отце ходят легенды, да и я, смею надеяться, чего-то стою. Мы справимся. Но для этого нам потребуется и ваша помощь тоже. Так что соберитесь, слушайтесь отца и меня. Так мы сможем противостоять дэву. По крайней мере, я на это надеюсь.

Идущий перед ним Белов меж тем остановился и жестом приказал им сделать то же самое. Владимир только сейчас заметил, что тоннель наполнил рокочущий звук бурного потока воды. Белов поманил их за собой и вновь двинулся вперед. Члены отряда поочередно вынырнули из тоннеля и оказались на узкой каменной площадке. Перед ними низвергался бурный горный водопад. Петр первым подошел к краю, взглянул вниз и присвистнул.

– Да, не хотел бы я туда упасть, – констатировал он и перевел взгляд наверх, туда, откуда вода начинала свое падение. – Кажется, это исток той речки, что бежит вдоль деревни.

– Но куда делся беглец? – задал резонный вопрос Корсаков-старший.

– А туда и делся, наверх, – пояснил Овсеюк, изучавший каменистую почву. – Вон выступ. Он ведет за водопад. Там может быть еще один подъем.

– В таком случае продолжим, – сказал Николай Васильевич. – Петр, Белов, Овсеюк – вы со мной. Владимир, Чиж, Юсуф-бей – вы останетесь здесь.

– Что?! – в один голос вскричали Корсаков-младший и казак.

– А ну отставить! Приказ старшего не обсуждать! – рявкнул Белов. Николай Васильевич же спокойно объяснил:

– Может статься, что это единственный выход из этой речной долины. И его нужно надежно закрыть. Если мы разминемся с убийцей или, не дай бог, случится чего похуже, у вас останется шанс остановить его.

– Но я должен пойти с вами! – воскликнул Владимир, понимая, что звучит как капризный ребенок. Он ожидал очередной отповеди, но вместо этого Корсаков-старший шагнул к нему, приобнял за плечи и сказал:

– Сын, поверь, я оставляю тебя здесь не от того, что сомневаюсь в тебе. Ваша задача, быть может, окажется еще опаснее нашей. И я доверяю ее тебе. Понимаешь?

Владимир лишь молча кивнул. А Николай Васильевич продолжил:

– Если мы не догоним его до вечера, то повернем обратно и встретимся здесь же. Играть ночью на его территории и по его правилам слишком опасно. Если к закату мы не вернемся, то не ждите нас. Отступайте в деревню, окружите дом защитными заговорами и не выходите до утра.

– Это разумно, – со своим почти парижским произношением сказал Юсуф-бей. – Если уж вам не удастся его остановить…

– Удастся, – ободряюще улыбнулся Корсаков-старший. – Коль вам потребуется помощь – стреляйте. Мы услышим и поспешим назад.

Он повернулся к оставшимся спутникам и спросил:

– Все готовы?

Петр и казаки лишь молча кивнули.

– Тогда вперед. – Он махнул рукой, и Овсеюк вновь взял след.

– Не беспокойся, братишка, мы друг друга в обиду не дадим, – подмигнул Петр перед тем, как двинуться за ними.

Владимир смотрел, как отец и брат скрываются за пеленой воды, чувствуя, как голодный ужас вонзает острые клыки в его сердце. Втроем они не раз сталкивались с пугающими и смертельно опасными духами и тварями, но всегда выходили если не победителями, то хотя бы хранителями статус-кво, если противник оказывался слишком силен и уничтожить его навсегда не удавалось. В такие минуты Владимир боялся, но на его месте испуг испытывал бы любой здравомыслящий человек. Знания, навыки и опыт не убивали страх – они просто позволяли взять его под контроль, загнать в самую глубину сознания и заставить служить. Владимир никогда не переживал за Николая Васильевича и Петра – в его представлении они были неуязвимы. Быть может, брат в меньшей степени, но для того отец и присматривает за ним. И вот сейчас, глядя на исчезающие фигуры, ужас охватил младшего Корсакова от одной только мысли: «Я могу их больше никогда не увидеть!»

Слова оказались пророческими. Вот только, как ни силился Владимир вспомнить, что произошло после того, как его близкие скрылись из виду, память упорно отказывалась служить ему. Иногда Корсакову казалось, что эта потеря стала платой за обретенный против собственной воли дар, эдаким наказанием с привкусом горькой иронии. Сейчас он мог коснуться человека или предмета и своими глазами увидеть их самые сокровенные тайны, но собственные воспоминания о, быть может, самом важном и страшном событии в его жизни скрывались словно за надежно запертой дверью. Лишь иногда, провалившись в глубокий сон, он видел фигуру, выступившую из водопада, ощущение падения, непроглядную тьму огромной пещеры – и ледяной взгляд неведомого существа, смотрящий на него из этой тьмы.

XIV

Смоленск, июнь 1881 года

– Вот уж нет! – объявила Милица Корсакова, чеканя каждый слог. – Это мой дом! Моя семья! И я точно не собираюсь оставить их и бежать!

Владимир догадывался, что убедить мать уехать из Смоленска будет сложно, практически невозможно. Но сдаваться он не собирался.

– Никто не говорит о бегстве, – терпеливо сказал он. – Только о подготовке поля боя.

– Ах, вот как? Поля боя, значит? И ты, чадо мое, решил, что для подготовки поля боя необходимо удалить меня из усадьбы?! Ты за кого меня принимаешь? Ни один из моих предков, и твоих, между прочим, тоже, не бежал от битвы! И уж поверь, если враг посмеет сунуться сюда, то преисподняя, где он потом окажется, станет для него восстановительным курортом после того, что я с ним сделаю!

«Надо запомнить, а лучше – записать», – подумал Корсаков, но вместо этого произнес:

– Поверь, в тебе у меня сомнений нет, но нам нужно помнить об отце.

– С тем, чтобы доставить его в Москву, справится Жорж! – отрезала Милица.

В этом-то и состояла загвоздка. Владимир не стал ей сообщать о подозрениях Михаила, чтобы не бросать раньше времени тени на камердинера. Корсаков и сам до конца не верил, что Верне способен предать их семью. Но кто-то в Смоленске играл с ними в игру. Играл на их поле, умело и безжалостно. А для этого противника нужно знать. И никто не знал Корсаковых лучше, чем их старый слуга. Если дядя ошибся и Жорж все же друг – то его надо держать близко. Если оказался прав – еще ближе. И уж точно не отпускать одного с отцом, который не может отличить грезы от реальности.

– А я не доверю эту задачу никому, кроме тебя, – просто сказал Владимир. – Билеты первым классом куплены. Дом, что я снимаю на Пречистинке, готов. Если ты перестанешь со мной спорить, то вы с отцом успеете на вечерний поезд…

– Повторю – я никуда не поеду! – непреклонно произнесла мать.

– Хорошо, – кротко согласился Корсаков. – В таком случае ты не оставляешь мне выбора. Я немедля распоряжусь, чтобы дом готовили к обороне…

– Именно! – кивнула Милица.

– А сам возвращаюсь в Смоленск, – продолжил Владимир. – Один. И продолжаю поиски. Или, скорее, привлекаю к себе внимание. Думаю, наш враг не заставит себя ждать.

– Один?! Ты с ума сошел?!

Нет, это ты сошла с ума, раз ты имеешь наглость со мной спорить!

Опять мысль, которая принадлежала не ему…

– Нет, но как я только что сказал, ты не оставляешь мне выбора, – вместо этого ответил Корсаков. – Кроме вас с отцом у меня никого нет. И ваша безопасность для меня всегда будет на первом месте. И если ты отказываешься уезжать, то я обязан, во-первых, употребить все средства для вашей защиты, а во-вторых – убедиться, что, выбирая между штурмом усадьбы и нападением на меня одного, любой здравомыслящий противник выберет второе.

Сказав это, Владимир уселся в кресло, сложил кончики пальцев на руках и мило улыбнулся. Милица гневно смотрела на него, не произнося ни слова. Молчание продлилось одну минуту. Вторую. Наконец лицо Милицы слегка расслабилось, а уголки рта сложились в едва заметную улыбку.

– А ты научился стоять на своем, – признала мать.

– Сама же говорила, на моей стороне опыт и Корсаковых, и твоих балканских деспотов, которые никогда не бежали от битвы, – улыбнулся Владимир. – Обещаю, что буду осторожен.

– Вот только не пытайся меня успокаивать, – устало отмахнулась Милица. – Мне не меньше твоего ясно, насколько опасен наш враг. И одной осторожностью его не победить. Если уж это не удалось отцу. Пообещай мне лучше две вещи.

– Что угодно! – с готовностью откликнулся Владимир.

– Ты – мой единственный ребенок. И я никогда не прощу себе, если с тобой что-то случится. А потому, если тебе хоть на секунду покажется, что эта тварь слишком сильна – отступись.

– Это несколько противоречит… – вяло начал Корсаков, но мать перебила его:

– Я знаю. И это не важно. Обещай, что свою жизнь ты всегда поставишь выше победы.

Корсаков замялся, но все же кивнул и сказал:

– Обещаю. Какая вторая?

– Если же ты поймешь, что в твоих силах выжить и победить – убей эту тварь. За своего отца. За своего брата. Сотри в порошок и ее, и всех, кто за нею стоит. Покажи тем, кто хотя бы задумается о том, чтобы последовать их примеру, что ждет каждого, кто посмеет угрожать Корсаковым.

Тут Владимир не раздумывал. Он посмотрел матери в глаза и тихо, но твердо ответил:

– Обещаю.

* * *

Горегляд нашелся на берегу у часовни. Христофор Севастьянович опустился на колени перед могильной плитой Петра и, по виду, молился. Рядом улегся огромный лохматый волкодав. Корсаков не сомневался, что именно его лай он слышал на Казанской Горе и потом, у дома Авдотьи. Владимир тихо подошел к ним и опустился на траву рядышком. Пес поднял могучую голову и глухо заворчал.

– Тихо, Серый, свои. – Горегляд, не оборачиваясь, успокаивающе погладил пса. Владимир аккуратно протянул волкодаву открытую ладонь, но тот не стал ее обнюхивать. Вместо этого Серый положил голову обратно на лапы, шумно вздохнул и закрыл глаза.

Свет заходящего солнца золотил листву и маковку часовни, создавая идиллическую и далекую от ужаса последних дней картину. Корсаков глубоко вдохнул с детства знакомый запах травы, речной прохлады и диких цветов на склоне. На мгновение – всего на одно мгновение – его тревоги отступили.

– Интересный у вас барбос, – нарушил тишину Корсаков.

– Это не барбос, а мой самый верный друг, – откликнулся Христофор Севастьянович. – Наиразумнейший зверь. Сами небось видали, как ен меня предупреждал. Безо всякой команды.

Корсаков не стал ему говорить, что в прежние времена таких животных называли фамильярами, и они считались верными спутниками ведьм. Горегляд наверняка это знал и сам.

Они снова замолчали. Владимир задумчиво жевал травинку, стараясь не смотреть на надгробный камень. Иногда ему это почти удавалось.

– Значит, это караконджул, как вы его кличете, убил вашего брата? – наконец пробасил Горегляд, обернувшись к Корсакову.

– Думаю, да, – ответил Владимир.

– Я ведаю вашу боль. – Христофор Севастьянович грустно взглянул на него. – Страшная стезя выбрала нас. Вас – по праву крови. Меня… Скорее случайно. Я ведь таксама потерял брата. Пятнадцать годов назад.

– Кто его забрал?

– Моровая панна, – мрачно процедил гигант. – Слыхали про такую?

– Да. Легенды об этих существах есть, пожалуй, в каждой культуре.

– То не легенды, Владимир Николаевич. Доктора могут, вядома, что угодно говорить о том, откуда болезни берутся, и даже правы будут, але не все беды наука может объяснить. Моровые панны существуют. И одна пришла тогда в мою деревню, когда наш край мучала холера[45]. Только мы с братом ее видели, больше никто. Я добра памятаю ее отвратное лицо. Рваные и гнойные тряпки, что она носила замест одежды. Как она смеялась и плясала на крыше хаты, где ночью умерла вся семья. Как она скреблась в нашу дверь. Как мой братачка будто зачарованный подошел к окну, а она сунулась внутрь и поцеловала его в лоб. Он умер на следующее утро. Потом сестра. Потом мать. Отец. Только я и выжил.

– Как?

– Сам не знаю, – поморщился Горегляд. – Не взяла меня зараза. А потом в деревню нашу пришел знахарь перехожий. Ен таксама видел моровую панну. Старыми заговорами смог ее обуздать и вырвать черное сердце. Холера умерла с ней. Вокруг болячки продолжались, але нашу деревню обходили стороной. А знахарь приютил сироту – мяне, значит. Со временем передал по наследству свою стезю. С того часу и стараюсь оберегать родные места, насколько сил хватит.

– Это вы от воспитателя научились фокусу с печатью на ладони? – поинтересовался Корсаков.

– Фокусу? Прощения просим, Владимир Николаевич, да только это никакой не фокус, а явленное чудо, не меньше, – обиженно пробасил Горегляд. – Знахарь, что меня учил, оставил. С ее помощью чую ведьмовство чужое. А коли повезет – так и победить его смогу. Ну да неохота вам, должно быть, слушать мои байки. Надо бы понять, чего нам делать с бесом этим?

– Надо. – согласился Владимир. – Флягу сохранили?

– А то, – Христофор Севастьянович порылся в сумке и извлек оттуда сосуд. – Что думаете с ею делать?

– Тоже явлю вам чудо, – ухмыльнулся Корсаков. – Науки.

* * *

Горегляд наморщил нос, однако лабораторию оглядел с заметным почтением. Комната занимала весь первый этаж отдельно стоящего каменного флигеля, дабы химические эксперименты не спалили главный дом. По центру протянулись два ряда столов, блестящих мраморными поверхностями. На них в идеальном порядке выстроились всевозможные колбы, пробирки, реторты, горелки Бунзена. Неожиданную компанию им составляли куда более архаичные приборы, вроде тиглей и старых арабских аламбиков. Одну из стен полностью закрывали шкафы со стеклянными дверцами, за которыми скрывались сотни реагентов и препаратов. Другую – книжные полки, заставленные средневековыми трактами, собственными заметками многочисленных предков Владимира и новомодными учебниками из ведущих академий мира. С потолка свисали десятки газовых ламп, а пол и оставшиеся стены покрывала кафельная плитка. Словом – странная смесь логова алхимика и современной лаборатории, которой позавидовал бы любой университет.

– Вы не представляете, как долго меня сюда не пускали, – нервно хихикнул Владимир. – Видимо, боялись, что я сожгу себе брови или решу попробовать какой-нибудь красивый разноцветный порошок…

– И вы разумеете, как этим всем пользоваться? – недоверчиво спросил Христофор Севастьянович.

– Не всем, и увы, до отца с братом мне далеко, но, понимаете ли, без научных знаний в нашем деле не обойтись, – пожал плечами Корсаков.

– Я как-то обхожусь, – смущенно пробасил Горегляд. Владимир выразительно покосился на него, но промолчал. Вместо этого он подошел к одному из столов и положил на медный поднос найденную гигантом флягу.

– Итак, посмотрим, что за напиток употребляет караконджул.

– К чему такой интерес? – спросил Горегляд.

– Он варил какую-то мерзость в доме Баранова, когда мы осматривали его с покойным Кудряшовым, – пояснил Корсаков, одев перчатки и начав медленно раскручивать крышку фляги. – Вы нашли еще один котел у Авдотьи. Сомневаюсь, что тварь или ее хозяин занимаются этим исключительно из научного интереса. Значит, напиток ей необходим – а это уже признак слабости. Если я смогу проанализировать состав жидкости, то, во-первых, пойму, для чего она нужна, а во-вторых, выясню состав ингредиентов. Вряд ли это пойло варится из первых попавшихся ромашек и лопухов. А чем реже компоненты, тем труднее их достать.

– Значит, знойдзем их – знойдзем вашего караконджула? – уловил ход его мыслей Горегляд.

– Именно, – протянул Владимир, разливая вонючее бурое содержимое фляги по нескольким пробиркам. – Он может быть чудовищем или вообще тварью из другого мира, но старую добрую логику ему не обмануть. А теперь устраивайтесь поудобнее, отдохните и помолчите. А главное – ничего не трогайте.

Толком отдохнуть Христофору Севастьяновичу не дали. Он регулярно вздрагивал, когда очередной корсаковский эксперимент заканчивался яркой вспышкой или окутывал помещение клубами едкого дыма. Один из неудачных опытов вообще закончился небольшим ожогом, отчего Владимир разразился такой руганью, что Горегляд перекрестился и одарил юного химика осуждающим взглядом. Так прошло несколько часов. В перерывах между ругательствами Корсаков то и дело бормотал себе под нос что-то непонятное, пока наконец обессиленно не осел на лабораторный табурет, стянув с глаз защитные очки.

– Ну, что нашли? – с надеждой спросил Горегляд.

– Кучу всяких странностей, – ответил Владимир, задумчиво уставившись в пространство, и замолчал. Христофору Севастьяновичу пришлось с неожиданной для его габаритов деликатностью откашляться, чтобы напомнить о своем существовании. – Ах да, прошу простить. Давайте попробую объяснить. Основным ингредиентом выступает кровь, причем человеческая. Еще, думается мне, частицы сердца и печени – что объясняет их отсутствие в останках жертв. Эти органы неразрывно связаны с кровью. Скорее всего, караконджул использует их, чтобы замедлить разрушение своей земной оболочки. Кровь – это хорошо. Кровь дает некоторую власть над ее источником. При определенных обстоятельствах благодаря крови и знанию обрядов, используемых для призыва чуждых нам существ…

– Можно протянуть ниточку к тому, кто проводит обряд. Это-то я разумею. А что за странности-то вам открылись?

– Они начинаются дальше. В составе этой бурды есть несколько сложных алхимических элементов, которые очень сложно найти в природе. А уж для Смоленска – и подавно. Многие из них ядовиты. Например, сурьма, марказит или халькантит. Но я ума не приложу, откуда он их возьмет. Не будет же он рыться в химическом кабинете гимназии?..

Внезапно Корсаков запнулся и замолчал.

– Чего? Про что вы подумали? – выжидающе уставился на него Христофор Севастьянович.

– Так… Пустяки, – прошептал Владимир, а затем неуверенно помотал головой, отгоняя какую-то мысль. – Нам нужно будет завтра уточнить у полиции, не заявлял ли кто о кражах из аптек и лабораторий. К тому же, возможно, у меня есть одна идея. Мне просто нужно ее обдумать. Идите в дом, Христофор Севастьянович, я здесь приберусь и догоню.

Горегляд смерил Корсакова недоверчивым взглядом, но спорить не стал. Подождав, когда двери флигеля закроются за ним, Владимир вскочил с табурета и бросился к шкафам с препаратами. Одну за другой он распахивал стеклянные дверцы, пальцем пробегая по алфавитным указаниям на каждой полке под склянками и коробочками. Осмотрев стеллажи полностью, он вновь рухнул на сиденье, не в силах поверить глазам. Отделения, где должны были храниться сурьма, марказит и халькантит, стояли пустыми.

* * *

На Корсаково опустилась теплая летняя ночь. Темное небо усеивали блестящие искорки далеких холодных звезд. От реки доносилось привычное кваканье лягушек, с которыми соревновались в громкости сверчки. Казалось, что вся остальная округа погрузилась в глубокий сон. И лишь одна фигура, воровато оглядываясь, пересекла лужайку и нырнула в оранжерею.

Владимир не раз тайком выбирался по ночам из усадьбы. В детстве – на прогулки, в отрочестве – на поздние приключения иного сорта. Но уж точно не думал, что придется украдкой сбегать из дома во взрослом возрасте.

Тяжелая дверь тихо скрипнула. Корсаков окунулся в душную и влажную атмосферу оранжереи. Он чиркнул спичками и зажег принесенную с собой лампу, прикрутив фитиль, чтобы свет за стеклянными стенами теплицы не слишком бросался в глаза тому, кто выглянул бы в окно усадьбы. Лавируя меж тропических растений, Владимир достиг фонтана и нащупал кольцо на дне. Вновь раздался скрежет – и отъехавший в сторону кусок пола обнажил перед ним ступени, уходящие во тьму подземелья. Корсаков внимательно осмотрел вход в подземелье, но, несмотря на все усилия, так и не сумел обнаружить ничего, что приводило бы механизм в действие изнутри. Оставалось надеяться, что ему удалось выскользнуть из дома незамеченным и никто не последует за ним в оранжерею. Владимир выставил лампу перед собой так, чтобы ее свет не застилал взор, и начал свой спуск.

Тоннель оказался, за неимением другого слова, цивилизованным. Отштукатуренные стены не обнажали земли, а через каждые десять шагов встречались ниши для ламп и свечей. Ступени также были выложены камнем и не походили на грубую, предательски скользкую лестницу под часовней Маевских. Кто бы из его предков ни проложил этот ход, он потратил на него достаточно сил и времени, но каким-то чудом умудрился сохранить его в тайне.

Лестница вывела его в комнату с покатыми стенами. Она напоминала бы обычный кабинет, если не считать связанной с ней секретности. В центре расположился заваленный бумагами круглый стол, у стен – несколько шкафов и досок, наподобие школьных. В три маленьких круглых окна, походивших на корабельные иллюминаторы, просачивался лунный свет, частично сокрытый какой-то зеленью. Корсаков выглянул наружу и понял, что тайный кабинет располагается под крутым холмом, выходящим на реку. Снаружи окна прикрывали от любопытных глаз свисающие с обрыва ветви плюща. На мгновение Корсаков ощутил себя ребенком, наткнувшимся на пещеру с сокровищами – настолько чудесной и уютной показалась ему эта комната. Но реальность вскоре нагнала его. Как и мысль о том, зачем она нужна. Кабинет предназначался для хранения секретов – таких, что им не нашлось места даже в усадьбе.

Владимир зажег две лампы, предусмотрительно оставленные предыдущим хозяином комнаты под потолком, и принялся изучать бумаги и записи на досках. Открывшиеся ему находки потрясли Корсакова.

– Так, значит, полковник был прав. И ты тоже обратил на это внимание, – пораженно прошептал Владимир, обращаясь к незримо присутствующему рядом духу Николая Васильевича.

– Если ты рассчитывал, что отец явится тебе, как наяву, и сам все расскажет, то это вряд ли, – сардонически заметил Петр, расслабленно расположившийся в кресле за столом. – К счастью, он еще жив. Но, за неимением рядом этого твоего впечатлительного Постольского или Димки Теплова, тебе явно нужен кто-то, кто восхитился бы твоими открытиями. Позволь тебе в этом помочь. Чем же ты так удивлен, что твой рот отказывается закрываться?

– Отец тоже видел, что число происшествий, связанных с потусторонними явлениями, растет с каждым годом, – ответил брату (а точнее – самому себе) Владимир. – Если раньше большинство его расследований оканчивались развенчанием суеверий или хитрых преступников, что ими прикрывались, то около семи лет назад это начало меняться. То, с чем я столкнулся, и то, о чем говорил полковник – это просто верхушка айсберга. Посмотри! Пять-шесть случаев ежегодно, и это только в столицах. А писем от отцовских корреспондентов со всей страны вообще десятки. Призраки. Жертвоприношения. Богохульные обряды. Проклятые предметы. Пророки и их секты. Это же…

– Волна. – Петр исчез из кресла и материализовался у него за спиной, сипя в ухо: – Ты видишь край огромной волны, встающей над океаном, что грозит накрыть весь мир. Грядет девятый вал, братишка. И если море не успокоить, то скоро мы все окажемся на самом дне!

– В черной непроглядной пучине. И нет того маяка, что развеял бы тьму, – прошептал Владимир, вспоминая слова отца.

– Как думаешь, почему он не сказал никому об этом? – вкрадчиво спросил Петр.

– Боялся. Не хотел втягивать нас раньше времени. Возможно, думал собрать больше доказательств, прежде чем посвятить нас или озвучить свои находки во время конклава. Он уже тогда подозревал, что все эти события связаны друг с другом. Что за ними ощущается чья-то рука, направляющая их в нужное русло. Но подозрения – не доказательства. Так же, как и в моем случае. Стасевич и книга. Назаров и ритуал. Шеляпин и призыв духов. Им всем кто-то подсказывал. Нашептывал на ухо, как ты сейчас…

– Но ведь речь не только о страхе, – не заметил шпильки в свой адрес воображаемый Петр. – Есть же и холодный расчет. Он не только защищал нас…

– Он подозревал, что кто-то из близких может быть в сговоре с врагом!

– Jeune maître, c’est vous? – раздался голос с лестницы. Корсаков обернулся – и остался в кабинете один. У входа забрезжил огонек, а затем в комнату вошел Жорж. В руках он держал револьвер и лампу.

– Юный господин, это вы? – вновь повторил камердинер.

– Да, Жорж, – подтвердил Владимир. – Как ты нашел меня?

– Я делал вечерний обход и увидел отблеск фонаря в оранжерее, – ответил старый слуга. – Поспешил сообщить вам, но ваша комната оказалась пустой. Тогда я решил проверить оранжерею самостоятельно и наткнулся на подземный ход, а потом уже услышал, как вы с кем-то говорите. Здесь есть кто-то еще?

– Нет, я просто болтал сам с собой, – усмехнулся Владимир, ведь он, в сущности, не покривил душой.

– Что это за место? – удивленно огляделся камердинер. – Я думал, что знаю все секреты усадьбы, но здесь оказываюсь впервые.

– Я тоже. Похоже, тайный кабинет отца.

– Настолько тайный, что он не рассказал даже мне или вам?

– Возможно, просто не успел, – предположил Корсаков. «А возможно, он тоже считал, что ты уже не настолько достоин доверия, как мы думали».

– Поразительно!

– Сам очень удивился, когда нашел. Не беспокойся, Жорж, никакие воры в оранжерею не залезли. Я хочу еще перебрать бумаги, а ты иди спать.

– В моем возрасте спят мало, – тепло улыбнулся Верне. – Если хотите, могу вам помочь.

– Нет-нет, не стоит! – замахал руками Владимир. – Это мои заботы.

– Конечно, как скажете, – не стал спорить камердинер. – В таком случае доброй ночи, молодой господин.

Он развернулся и направился к лестнице, но уже на пороге его остановил голос Владимира:

– Жорж, позволь вопрос – а на неделе перед моим приездом не происходило ли в Корсаково чего-то необычного, на что ты обратил внимание?

Верне укоризненно взглянул на Корсакова:

– Jeune maître, я знаю вас с младых ногтей. Эту свою привычку задавать вопросы так, чтобы поймать собеседника в неловкий момент, вы приобрели на моих глазах. Если я каким-то образом обидел вас или вы сочли, что я не исполняю своих обязанностей должным образом, то, прошу, скажите прямо. Не обижайте меня. А что до вашего вопроса – нет, ничего из ряда вон выходящего не произошло. Я как раз вернулся из поездки за четыре дня до вас – навещал сына в Варшаве.

– Извини, Жорж, не знаю, что на меня нашло, – смутился Владимир.

– Я понимаю, – слегка поклонился камердинер. – Вам не нужно извиняться передо мной. Вам пришлось пережить такое, что большинству людей не явилось бы даже в ночных кошмарах. Но эти беды не сломили вас, только сделали сильнее. Отец гордился бы вами, если бы знал…

– В этом я не уверен, – покачал головой Владимир. – Петр во всем был талантливее меня.

– Нет. И у вас, и у брата всегда были свои сильные и слабые стороны. Там, где требовались смелость, удача и умение быстро мыслить – Петру не было равных. Это природный дар. Но сейчас я смотрю на вас и понимаю, что вы ни в чем ему не уступаете. Разница лишь в том, что вы сами воспитали в себе эти качества. И, если позволите, я замечу, что вашего отца я знаю дольше, чем кто-либо из ныне живущих, поэтому могу говорить с уверенностью. Для него не существовало разницы. Он любил и уважал вас одинаково.

– Спасибо. – Владимир предательски шмыгнул носом, но все же нашел в себе силы спросить: – Слушай, а когда ты возвращался, то проезжал через Витебск?

– Да, сошел с поезда в Динабурге и оттуда на перекладных. А что?

– Да так, ничего. Задумался, – уклончиво ответил Корсаков.

– Что ж, тогда позвольте и мне задать вопрос. – Верне замер на пороге. – Я ведь правильно понимаю, что вас преследует то же существо, с которым вы сталкивались в Болгарии?

– Да, – кивнул Владимир.

– Вы ведь знаете, как с ним справиться? – с надеждой спросил Жорж. – Вам же удалось победить его в прошлый раз?

– Да, думаю, да, – со всей возможной уверенностью, которой он на самом деле не чувствовал, ответил Корсаков.

– Благодарю, jeune maître, – сказал Жорж и начал подниматься по лестнице. А Владимир вновь остался наедине с воспоминаниями.

XV

Болгария, декабрь 1877 года

Тревогу забил Михаил Васильевич, когда спустя полторы недели от его брата и племянников не пришло ни весточки. Плевна к этому моменту пала, и тысячи солдат были готовы ринуться на помощь изнемогающим от холода, голода и атак противника братьям по оружию на Шипкинском перевале. Михаил отправился прямиком к генералу Вековому и выторговал у него двух бойцов для поиска пропавших родичей. Военачальник не сказал ничего, но на лице его явственно читалось недовольство. Корсаков-старший обещал ему найти убийцу, а в результате сгинул сам, да еще и забрал с собой четверых казаков в придачу.

Михаил шел по остывшим следам, от Тырнова к Зорнице, оттуда – вверх, в горы, к Конаку. Жители деревни встретили его недоверчиво. Да, русский отряд заходил в деревню. Оставил после себя двух турок, которые до сих пор сидят в подвале, и, возможно, еще живы, но уже пару дней никто их не навещал, еды и воды не носил. А отряд однажды утром вскочил в седло и ускакал наверх, да только с тех пор никто их не видал. Кони вскоре пришли назад – без всадников. Местные жители явно намеревались оставить животных себе.

Сопровождавшие Михаила солдаты по мере разговора с деревенскими все больше мрачнели, но сам он оставался неумолим. Тотчас же взобрался на коня и поскакал вверх, к скалам, где у одинокого дерева обнаружил выщерблины от пуль, выпущенных отрядом. За камнями нашел узкий тоннель в горе и, пройдя его, оказался на площадке перед водопадом. Увиденная картина надежд не внушала. На краю обрыва лежал одинокий брошенный кем-то карабин, а сама площадка залита застывшей кровью, впитавшейся в камни.

Кто-то на его месте, возможно, повернул бы назад. Но не Михаил. Обнаружив пригодный для подъема карниз, Корсаков полез еще выше, за водопад – и вскоре наткнулся на глубокую пещеру. Она походила на клыкастую пасть неведомого горного чудовища. Наросшие на потолке сталактиты лишь усиливали это впечатление, смахивая на острые клыки. С замиранием сердца он начал спуск, уже догадываясь, что ждет его внутри.

Однако ожидания его сбылись лишь отчасти.

Пещерный зал, куда он попал после блужданий по темным внутренностям болгарских гор, был усеян телами. Первыми он нашел двух мертвых казаков. Один, тот, что постарше, был вспорот от глотки до живота одним могучим ударом. Возможно, он успел пострадать перед смертью, но вряд ли долго – с такими ранами не живут. Второй выглядел еще страшнее. Его правая рука, скрюченная, словно лапа дикого зверя, была покрыта кровью, а лицо скрывала запекшаяся черная масса, похожая на деготь. Глубоко в груди засело лезвие шашки, почти разрубившее тело на две части. Третий казак обнаружился неподалеку – его голова была размозжена об стену. В центре зала, у куска камня, превращенного в ритуальный стол, валялся еще один человек. Турок, несомненно. Лицо его застыло в гримасе бесконечного ужаса, однако, что удивительно, никаких других ран или следов насилия на теле не обнаружилось.

Хотя Михаил и ожидал худшего, следующая находка вышибла из него дух, словно могучий удар. У стены, привалившись к ней спиной, сидел его брат, Николай. Перед ним распростерлось тело Петра. Голова молодого человека покоилась на коленях отца, но была вывернута под жутким углом на 180 градусов, будто он теперь намеревался перемещаться спиной вперед. Николай Васильевич смотрел в пространство немигающими остекленевшими глазами.

Михаил присел рядом и протянул руку, чтобы отдать брату последнюю дань уважения и прикрыть его веки. Когда ладонь почти достигла лица Николая, его глаза неожиданно ожили и уставились прямиком на Михаила. От испуга тот отпрянул и упал на спину.

– Не трогайте его, пожалуйста, – раздался слабый голос из темноты. – Он совершенно лишился рассудка.

– Владимир, это ты? – выдохнул дядя.

– Да. – Ответ прозвучал неуверенно.

– Что… Что здесь произошло?

– Не знаю, – вновь сказала темнота. – Не помню. Я пришел в себя – и, когда глаза привыкли к темноте, увидел тела. Лучше бы мне оставаться без сознания…

Послышались шаги. На стенах пещеры заиграли новые отблески. В зал вошли двое солдат, наконец-то решившихся последовать за Михаилом. Они с ужасом осматривали открывшуюся им картину. С их приходом свет фонарей стал достаточным, чтобы немного рассеять темноту, и дядя наконец-то смог увидеть Владимира. Тот сидел в углу, обнимая прижатые к груди колени, и озирался с видом загнанного дикого зверя, лишенного всех сил к сопротивлению. На его плечи был накинут дорожный плащ, на груди алело кровавое пятно. От голода и душевных мук он стал похожим на скелет.

– Уходите, здесь опасно, – сказал он, еле ворочая языком. – Оставьте нас одних. Скажите, что никого не нашли. Спасите свои души.

Михаил взглянул на дрожащих от ужаса сопровождающих – и принял решение:

– Нет! Нет уж! Мы вытащим вас отсюда!

* * *

Все, что произошло между привалом у водопада и пробуждением во чреве пещеры, так и осталось для Владимира загадкой. Дяде и сопровождающим солдатам удалось вынести его и отца из пещеры, а затем вернуться за телом Петра и турка, которого Корсаков назвал Юсуф-беем. Судьба казаков вызвала дебаты. Солдаты не хотели бросать собратьев без должного погребения, но Михаил настоял, что сначала необходимо доставить оставшихся в живых к врачам, где им окажут необходимую помощь, а затем, если время и условия позволят, вернуться за остальными телами.

Труп Юсуф-бея был предъявлен генералу Вековому в качестве доказательства того, что убийца пойман. Данную теорию также подтвердили внезапно прекратившиеся убийства. Весть о смерти турецкого живодера, вселявшего страх в болгар, облетела ополченцев и подняла их боевой дух. В конце декабря генералы Радецкий, Святополк-Мирский и знаменитый «Ак-Паша» Скобелев перешли в наступление, сметя вражеские войска с Шипкинского перевала и открыв дорогу к Константинополю.

Корсаковы этих событий не застали. Остаток войны они провели в тыловом госпитале в Тырново. Николая Васильевича медики признали физически здоровым, но глубоко больным душевно. Он не реагировал на окружающих его людей, глядел куда-то вдаль и изредка изъяснялся загадочными и бессмысленными фразами. Владимиру в этом плане повезло больше. За исключением потери памяти, которую врачи уважительно величали «амнезией» и списывали на глубокий шок, серьезных последствий для здоровья его злоключения не имели. Кривотолки вызвала его окровавленная рубаха с дырой на груди, явно оставленной пулей. Однако на теле Корсакова следов ранения обнаружить не удалось, поэтому эскулапы пришли к выводу, что он просто в какой-то момент снял ее с раненого или убитого казака, возможно – одного из пропавших.

В январе госпиталь навестил старый знакомый Николая Васильевича, военный министр Милютин. Вид доброго друга, потерявшего разум, произвел на седовласого Дмитрия Алексеевича печальное впечатление, в том числе потому, что именно он настаивал на вызове Корсакова в распоряжение армии. Хотя помочь Николаю было не в его силах, он, по крайней мере, взял на себя заботу о судьбе младшего Корсакова. Министр оставил на его имя письмо, в котором предписывал ректору университета позволить Владимиру возобновить брошенную перед уходом на войну учебу, буде тот пожелает это сделать.

Корсаков пожелал. Он вернулся в Россию, восстановился в университете и окончил его. Оставшиеся немногочисленные друзья отмечали, что он стал неразговорчив и мрачен, а о будораживших студенческое воображения причинах своего исчезновения предпочитал молчать. После университета Владимир перебрался в Петербург, где вел обычную жизнь молодого повесы, изредка позволяя себе помогать представителям высшего света с пустяковыми происшествиями, отдававшими, правда, откровенно оккультным душком. Ровно до того момента, как к его столику в кафе «Доминик» не подсел седой господин, представившийся ему как мсье N.

Но осталась у него тайна, которой он поделился лишь с тремя людьми – матерью, Жоржем и Михаилом. Происшествие в пещере оставило еще один незаметный след. Тот, что в какой-то момент он стал называть «даром». Тот, что в первое свое явление чуть не свел его с ума, когда он коснулся солдата, протянувшего руку, чтобы помочь ему встать.

Марш. Дробный стук солдатских сапог. Взрывы. Дым. Крики. Кровь. Разбросанные тут и там человеческие конечности. Далекие укрепления Плевны, огрызающиеся пушечным огнем.

Именно в тот момент Корсаков впервые увидел мир чужими глазами.

XVI

Смоленск, июнь 1881 года

Начальник тюрьмы сказал, что чиновник из Петербурга будет ждать его в Лопатинском саду в полдень. Корсаков не имел привычки опаздывать, а потому прибыл на место заранее. Он поднялся на изящный пешеходный мостик над оврагом, прозванный горожанами мостом Вздохов, оперся на гранитный парапет и принялся ждать. Марсово поле[46]с остатками бастиона, деревянным зданием паркового ресторана и берегом пруда отсюда виднелось как на ладони. Приметный синий мундир Корсаков разглядел бы без труда, а если сотрудник явится в штатском – что ж, Владимир сам расположился на видном месте.

Интересно, кого пришлет полковник? Корсаков был бы рад увидеть Павла Постольского, молодого жандармского поручика, с которым они успели подружиться, расследуя два сложных дела в Петербурге и Москве. Но тот был еще совсем молод и только-только делал первые шаги на поприще борьбы с потусторонним. Постольский, безусловно, приложит все усилия, чтобы помочь, но насколько полезной окажется его помощь? В таком случае, возможно, стоит ожидать ротмистра Нораева – долговязого морщинистого жандарма, который, похоже, служил правой рукой полковника. Это грозило другими проблемами. Павлу Корсаков доверял, а вот ротмистр служил лишь своему командиру. Или же он ошибается, и полковник пришлет кого-то, с кем Владимир еще не успел познакомиться?

По аллейкам уже начали сновать дети и влюбленные парочки. Внутри ресторана развили бурную активность официанты, готовясь к открытию и приему гостей. По глади пруда скользнула первая прогулочная лодка. Чудесный летний день, которым Корсаков, однако, не мог насладиться. Мысль о том, что где-то в городе сейчас скрывается охотящаяся на него тварь, а помогает (или даже управляет) ей старый камердинер Верне, по вине которого погибли Кудряшов и дядя Михаил, будто бы высосала из него саму возможность радоваться обычным житейским мелочам.

В виновность Жоржа он по-прежнему не мог до конца поверить. Верне был не просто камердинером – как и его отец до него, пожилой слуга давно стал членом семьи. Петр и Владимир даже воспринимали его таким же дядюшкой, как Михаила Васильевича. Именно он оставался присматривать за братьями, когда Николай и Милица уезжали вести расследования в других городах. Учил манерам, французскому произношению, утирал детские слезы. Человек, которому Корсаковы доверяли безопасность и порядок собственного дома. Да Владимир готов был бы скорее заподозрить себя, чем Верне.

Но факты – упрямая штука. Жорж был всегда рядом. Никто не знал Корсаковых лучше его. За годы службы он научился разбираться в оккультных науках. Имел доступ к шкафам с ингредиентами. Отец, у которого раньше не было от него секретов, не рассказал ему о подземном кабинете. Улики косвенные, но… Если Верне перешел на сторону врага, это делало его страшным противником.

Напротив моста, на другом конце плаца, в нише крепостной стены, уселся Горегляд. У его ног, положив морду на колени хозяину, лежал Серый. Позицию они выбрали с умом – потрепанный жизнью здоровяк не привлекал к себе внимания, а значит, можно было не ждать визита городового. Иммунитет, данный жандармами Корсакову, вряд ли распространялся на Христофора Севастьяновича, который все еще находился в розыске. Владимир советовал ему не рисковать и остаться в усадьбе, но Горегляд не стал его слушать.

Корсаков вновь перевел взгляд на Марсово поле – и больше почувствовал, чем увидел, как атмосфера на нем изменилась. По мосту через пруд неторопливо шествовал мужчина – в обычном коричневом костюме, довольно высокий, с залысинами и тонкими усами. Внешность ничем не примечательная. Однако все попадавшиеся ему на пути посетители парка, похоже, почитали за лучшее остановиться и пропустить его, словно боясь перейти ему дорогу. Корсаков их понимал – потому, что сам испытывал те же чувства при виде данного господина.

Жандармский полковник, имени которого не знал даже подчиненный ему поручик Постольский, оставался единственным человеком, который одним своим присутствием внушал Владимиру необъяснимый подсознательный ужас. А еще – единственным за пределами семьи, кто знал (или как минимум подозревал) о даре, что достался Корсакову после болгарской трагедии. Откуда – он до сих не имел ни малейшего понятия.

Жандарм почувствовал, что за ним наблюдают. Он поднял глаза и безошибочно нашел Владимира на пешеходном мостике. Лицо полковника исказилось жутковатым оскалом, который тот, похоже, принимал за улыбку. Он так же неторопливо направился к Корсакову и присоединился к нему у парапета.

– Владимир Николаевич, за что же вы так не любите нашу несчастную полицию? – вместо приветствия проскрипел жандарм.

– В смысле? – моргнул от неожиданности Корсаков.

– Ну, как же, – продолжил полковник. – Стоит в вашем окружении появиться служителю закона, как его настигает жуткая, мучительная смерть. Урядник Родионов. Надзиратель Решетников. Теперь вот еще один околоточный. Вы себе коллекцию собираете?

– Мне кажется, это не повод для шуток, – холодно заметил Владимир, оправившись от неожиданности.

– О, поверьте, Корсаков, в моей профессии рано или поздно все превращается в повод для шуток.

Надо сказать, путешествие поездом несколько меня утомило. Давайте заглянем в здешний ресторан, промочить горло. И конечно же, ваш новый приятель, что сейчас сверлит меня взглядом от крепостной стены, тоже приглашен.

Владимир устал удивляться странным талантам полковника, поэтому лишь махнул Горегляду рукой и указал на садовый павильон. Ресторан все еще стоял запертым, но одного взгляда жандарма хватило, чтобы пробегавший мимо официант распахнул перед ними двери.

– Ляжаць, – приказал Горегляд своему псу, оставляя того перед входом.

– Я думаю, здешняя обслуга не будет возражать, если барбос разместится вместе с нами, – мимоходом сказал жандарм и покосился на официанта: – Не так ли?

Возражений не воспоследовало. Только сам пес при взгляде на полковника тихо заскулил и поджал хвост, но все же последовал за хозяином.

Гостей усадили за столик у окна, выходившего в сад. Серый, шумно вздохнув, улегся у ног Горегляда, бросая нервные взгляды на полковника. Тот быстро окинул глазами меню, сделал заказ и обратился к Корсакову:

– Итак, Владимир Николаевич, будьте так любезны, расскажите, что же у вас тут происходит?

– Мне почему-то кажется, что вы и так все знаете, – проворчал Корсаков.

– Согласно очаровательному простонародному выражению, когда кажется – креститься надо, – довольно хохотнул жандарм. – Вопреки вашему мнению, я знаю далеко не все. Поэтому потрудитесь изложить факты, со всеми необходимыми подробностями, но без лишней шелухи, пожалуйста.

Владимир пожал плечами и начал рассказ с момента своего приезда в Смоленск. Умолчал лишь о записке, оставленной дядей, хотя пытаться что-то скрыть от полковника казалось бесполезным. На протяжении всей истории в ресторане висела полная тишина, прерываемая только скрипом ножа о тарелку – заказ для жандарма принесли с поразительной скоростью. Полковник же, с нехарактерной для него заботой, обронил пару кусочков антрекота на пол в непосредственной близости от Серого. Собачий нос с шумом втягивал соблазнительный аромат, однако пес так и не решился полакомиться угощением.

– Что ж, интересно, – только и сказал полковник, когда Владимир закончил свой рассказ.

– Вы уже сталкивались с подобным?

– С похожими случаями – да, но чтобы именно с таким, как вы описываете – нет. Что и делает его интересным. Какие выводы вы сделали?

Владимир глубоко задумался. Все это время он был настолько подхвачен постоянным калейдоскопом событий, что предложение остановиться, отступить на шаг и попытаться оценить происходящее со стороны застало его врасплох.

– Это довольно сложно, – наконец заметил он. – Единственное, что я могу предположить с уверенностью, так это связь происходящего с грядущим конклавом. И моего отца, и его брата хотели убить именно для того, чтобы они не смогли поделиться своими подозрениями.

– Корсаков, вы разочаровываете меня, – сварливо заметил жандарм, пригубив принесенного вина. – Я выбрал вас не столько из-за знаний и талантов, сколько из-за умения рационально мыслить и задавать правильные вопросы. С простыми задачами справится любой примат. Даже ваш приятель Постольский в мае удачно завершил самостоятельное следствие. Кстати, про майские события нам еще предстоит поговорить. Во время визита во Владимир вы как сквозь землю провалились, что для меня большая редкость. Но сейчас не об этом. Вы правда считаете, что Михаила Васильевича убили, чтобы заставить его замолчать?

– А что, скажете, нет?

– Конечно, нет! – рявкнул полковник. – Корсаков, что с вами? Где ваша уверенность? Изобретательность? Вы сейчас похожи на жалкую тень самого себя!

– Прабачце, но мое присутствие вам необходно? – неуверенно пробасил Горегляд, до этого не проронивший ни слова.

– Оно может оказаться нам полезным, но пока сидите молча, – отрезал жандарм и вернулся к Корсакову: – Продолжим. После происшествия с вашим отцом Михаил превратился в трусливую развалину, боящуюся собственной тени…

– Я не позволю так говорить о своем дяде! – вскочил Корсаков.

Вообще-то не так уж он и неправ…

– А меня не волнуют ваши эмоции! – рыкнул полковник и одним своим взглядом усадил Владимира обратно. – Я не злословлю, я излагаю факты. После событий в Болгарии на протяжении почти трех лет Корсаковы полностью отошли от дел. Ваш дядюшка предавался блуду и пьянству, практически не показывая носу из Смоленска. Думаете, он рискнул бы объявить на конклаве о том, что против нас зреет заговор? Что кто-то раз за разом истончает границу между нашим миром и тем, что ждет за занавесом неизвестности? Не смешите меня! Зачем кому-то убирать столь малозначительную фигуру? Нет, Корсаков! Думайте! Что изменило статус-кво? Что заставило нашего противника снова вступить в игру?

Ответ пришел Владимиру сам – и он озвучил его прежде, чем успел обдумать.

– Я…

– Браво, он умеет мыслить логично! – хлопнул в ладоши жандарм. – Да! После погони за Стасевичем на поле появилась новая фигура. Один из Корсаковых вернулся к семейному делу. Вы. Вам трижды удалось остановить невольных агентов нашего врага. А он не любит, когда его планы нарушаются. Ваш дядюшка, упокой Господь его душу, здесь ни при чем. Все происходящее сейчас в Смоленске – это спектакль для единственного зрителя. Враг хочет отвлечь вас. Он нашел как минимум две ваши слабости – и беззастенчиво ими воспользовался.

– Слабости?

– Думайте, Корсаков, думайте! Даже я их вижу. Любопытство и страх за оставшуюся у вас семью. Для начала – таинственное убийство с посланием, которое адресовано вам, причем настолько топорно, что даже идиот бы догадался. И вот, вместо того чтобы по моему совету расследовать обстоятельства, приведшие к потере отца и брата, вы уже гоняетесь за убийцей по всему городу. Как впечатления? Любопытно? Азартно? Глупо! Им почти удалось вывести вас из игры, запрятав за решетку! Но тут за вас сыграл я – и вы снова на свободе. Как отвлечь вас снова? Заставить бояться? Заставить злиться? Заставить совершать ошибки?

– Бить по моим близким, – пораженно прошептал Владимир.

– И лишняя ненужная фигура, Михаил Васильевич, становится важной, прежде чем отправиться прочь с доски, опять уводя вас по ложному следу! Ваш противник знает вас, Корсаков. Так же, как знал вашего отца. Его удалось убрать с дороги, заманив в засаду. Теперь ваша очередь – и вы в одном шаге от капкана. Смотрите под ноги. Нам нужно найти режиссера этого дурацкого спектакля. Он – единственная пока ниточка к тому, кто стоит за всем этим. Только поэтому я прибыл сюда лично – и если вы считаете, что у меня не было иных срочных дел, то зря! Помогите мне помочь вам. В третий раз повторю – думайте, Корсаков, думайте!

Владимир чувствовал, как мир вокруг него пришел в движение. Он сидел за столом с полковником и Гореглядом, но ресторан перестал существовать. Вокруг него сомкнулись стены из темноты – но не пугающей, а спасительной. За этим занавесом исчезли все эмоции, все страхи, все сомнения, оставив лишь холодный расчет.

– Нам нужно лишить его оружия, – четко и спокойно произнес он. – Как вы говорите, вывести из игры лишнюю фигуру – караконджула. Причем таким образом, чтобы тварь сама привела нас к своему хозяину.

– Неплохо, Корсаков, ваш ход мыслей мне уже нравится. Но как вы намереваетесь это сделать? Вы уже знаете, как победить это существо?

«Задавать правильные вопросы». Отец словно оказался рядом и вновь напомнил о себе. И эта фраза вмиг лишила Владимира всей уверенности.

– Я… Нет, не знаю…

– Что?! – взревел жандарм. – Вам один раз это уже удалось! Как?!

– Я не помню! – закричал в ответ Корсаков. – Я не помню ни черта! Я знаю лишь, что меня нашли с трупом брата и обезумевшим отцом! Я не помню, как оказался там! Я не помню, как мне удалось выжить!

– В таком случае вы бесполезны, – процедил полковник, разом утратив весь интерес. – С тем же успехом вы можете уползти обратно домой и просто ждать смерти, которая не замедлит явиться.

– Я ведаю. – В повисшей тишине бас Горегляда показался особенно глубоким и громким.

– Что? – повернулся к нему жандарм. – Знаете, как победить тварь?

– Нет, – помотал головой Христофор Севастьянович. – Ведаю, как помочь Владимиру Николаевичу вспомнить. Но это будет опасно.

* * *

Посреди свежеотмытого фехтовального зала, смахивая на идола в храме давно забытой цивилизации, возвышалось старое кресло-бержер. Его окружали несколько кругов защитных символов, часть которых оказалась незнакомой даже для полковника и Корсакова. Горегляд, неловко держа в огромной ладони совсем сточившийся кусочек мела, вносил последние штрихи в загадочную конструкцию.

– Так чего же вы хотите добиться этим… гм… произведением довольно абстрактного искусства? – поинтересовался полковник, в который раз обходя защитные круги по периметру. Говорил он со всегдашней легкой издевкой, но Владимир видел, что глаза жандарма внимательно скользят по контурам рисунков. Корсаков не мог лишь угадать эмоции, скрытые за непроницаемой маской. Что это? Интерес? Уважение? Беспокойство?

– Мой настауник говаривал, что память есть величайший дар, данный человеку, – не отрываясь от работы, прогудел Христофор Севастьянович. – Однако дар этот заключен в ядовитую чашу. Испив его до дна, можно умереть.

– Поэтично, но бесполезно, – поморщился полковник.

– Не скажите! Сколько людей, что не смогли оставить свои боль, страх, зависть или ненависть в прошлом, заплатили за это здравием? Счастьем? Разумом? Жизнью? Так, быть может, способность забывать – тоже дар, защищающий нас от бездны, в которой мы можем утратить себя?

Полковник остановился и пристально уставился на Горегляда.

– Знаете, Христофор Севастьянович, а ведь мои источники недооценили вас, – после некоторой паузы сказал он. – Дескать, вы просто малограмотный деревенский знахарь, способный только мелких чертей гонять. Примите мои искренние извинения. Однако это не отменяет вопроса – чего вы ходите добиться этим ритуалом?

– Знамо дело, какая-то сила не дает Владимиру Николаевичу вспомнить, как погиб его брат. – Горегляд наконец закончил последний символ, поднялся с пола и отряхнул руки. – Быть может, его разум таким образом защищается. Или событие, с которым ему пришлось столкнуться, все равно что запечатало его память, словно пячаткай сургучовой. Але все едино – у него в голове теперь стена. И нам ее надо сломать. Для того и понадобится обряд.

– А теперь давайте вернемся к тому моменту, когда вы сказали, что это опасно, пожалуйста? – сварливо спросил Корсаков. – Мы все же собираемся ломать какие-то стены в моей голове. Хотелось бы, чтобы после ваших ритуалов устоял дом целиком, так сказать…

– Опасностей тут две, – признал Христофор Севастьянович. – Первая – это сами воспоминания. Если они будут слишком тяжкими. Если вы не сможете их принять…

– То я окажусь в лечебнице для душевнобольных, где, как утверждают некоторые, мне самое и место. Но с этим я как-нибудь справлюсь. Понятно, дальше, пожалуйста.

– Для того чтобы отыскать в глубинах памяти то, что вам нужно, нам придется лишить вас всей защиты пред иным миром, кроме этих вот кругов.

– Вы в своем уме? – проскрежетал полковник. – Это же все равно что зажечь маяк, приглашающий всех падальщиков на пир!

– И распахнуть перед ними двери, знаю, – кивнул Горегляд. – Поэтому придется паспяшацца, чтобы они не успели слететься по душу Владимира Николаевича, а мои заговоры сдержали первых стервятников. Тех, что просто обитают поблизости, они смогут отпугнуть, але если нас увидит что-то более могутное…

– А если оно уже рядом и смотрит на Корсакова? – спросил полковник.

В зале их стало четверо. Из-за могучей спины Христофора Севастьяновича выступил Петр. Он иронично покосился сначала на Горегляда, затем на жандарма, увлеченно спорящих между собой.

– Может, скажешь им? – поинтересовался брат. – Я бы на твоем месте сказал. Ведь «что-то могутное» не просто гуляет где-то рядом. Оно ведь уже в тебе. Только и ждет возможности завладеть твоим телом. А тут такой подарок!

«Я должен, – подумал Владимир. – Только так я смогу вспомнить, что убило тебя. И как я смогу отомстить».

– И ради этого ты готов стать беспомощным безумцем, как отец? Или, что еще веселее, отдать тело твари из зеркала, чтобы она творила все, что вздумается?

«Я готов рискнуть».

– Только, пожалуйста, будь честен с самим собой. Ты рискуешь не ради правды обо мне.

Он исчез, вновь оставив Корсакова наедине со спорщиками.

– Я согласен! – громко сказал Владимир. Горегляд и полковник резко замолчали. – Подозреваю, дополнительных мер защиты не планируется?

– Нет, иначе обряда не выйдет, – потупился Христофор Севастьянович.

– В таком случае нам действительно необходимо справиться как можно быстрее.

– Корсаков, вы уверены в этом? – спросил жандарм, явственно намекая на встречи Владимира с зазеркальной тварью.

– Уверен, – ответил он. – А если что-то пойдет не так… Я не сомневаюсь, вы знаете, как поступить.

Усмешка, появившаяся на полковничьем лице, Владимиру очень не понравилась, однако он без колебаний стащил с шеи амулет-пентаграмму и оставил на полу трость. Других защитных амулетов при нем не было. Владимир проследовал в центр круга и упал в кресло.

– Что прикажете делать? Руки по швам? На коленях? Глаза закрыты или открыты? – уточнил он.

– Устраивайтесь так, как вам удобно, остальное оставьте мне, – сказал Горегляд, опускаясь на колени перед кругом. – Вам почудится, что вы засыпаете, а когда откроете глаза – окажетесь в том воспоминании, что вам так нужно.

– Мне придется снова его пережить?

– Нет, – покачал головой Горегляд. – Точно не ведаю, что вам откроется во сне, але по тому, как описывал действие ритуала мой учитель, вы станете бестелесным духом и будете вольны путешествовать по тем картинам, что рисует ваша память.

– Думаю, я понимаю, что хочет сказать наш друг, – вступил в разговор полковник. – На основании того, что вы могли увидеть и услышать, даже, если раньше не обращали на это внимание, ваша память выстроит эдакий чертог, по которому вы сможете перемещаться, домысливая события на основе этих обрывочных воспоминаний. Этот способ называли…

– Метод локусов[47], знаю, – кивнул Корсаков.

– Глядите. Слушайте. Ищите. Запоминайте, – напутствовал его Горегляд. – Как только будете готовы – велите себе проснуться.

– Но вы же сказали, что следует торопиться?

– Не вам. Время во сне и наяву течет по-разному. Управлять им вы не в силах. Мы с полковником отмерим пять минут и прервем обряд.

– А если я не успею? Мы же сможем повторить его?

– Нет, – решительно воспротивился Горегляд. – Это уже будет форменным самагубствам.

– Понятно, – фыркнул Корсаков. – Один шанс. Умеете успокоить, конечно.

– Вы можете отказаться, – предложил Христофор Севастьянович.

– Нет уж, давайте начинать. – Владимир откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу.

– Простите, Владимир Николаевич, але сладу с вами нет, – пробурчал под нос Горегляд.

– Этим заявлением вы лишь польстили его и без того раздутому самолюбию, – сухо заметил полковник. – Приступайте. Не будем терять времени.

Христофор Севастьянович закрыл глаза, уперся кулаками в пол и… загудел, протяжно и басовито. Владимир сдержал рвущийся смешок и постарался сохранить серьезный вид. Полковник же явно не находил ситуацию смешной. Напротив, он наблюдал за Гореглядом с искренним любопытством, оценивая незнакомое дотоле мастерство. Корсаков попытался разделить его интерес, однако гудящий гигант быстро ему надоел. Взгляд Владимира начал блуждать по фехтовальному залу, рассеянно прыгая от зеркала к зеркалу. Ничего интересного они тоже не предлагали. Вот он сидит, Горегляд – гудит, а полковник смотрит со стороны. Сидит-гудит-смотрит. Сидит-гудит-смотрит. Ха-ха, невероятно увлекательно. Сидит-гудит-смотрит. Стоит-гудит-смотрит. Стоит… Стоп, что?!

Корсаков продолжал сидеть в кресле, все в той же откровенно-дурацкой позе, которая казалась ему элегантной и расслабленной. А вот отражения в этом с ним не соглашались. Зазеркальный Корсаков – или же не-Корсаков, как он привык его называть, уже поднялся и задумчиво осматривал зал. Увидев, что его двойник в реальном мире смотрит на него, отражение улыбнулось и шутовски поклонилось, высоко вскинув длинную – неестественно, неприятно длинную – руку.

В прошлый раз, на болотах усадьбы Маевских, Владимир обещал не-Корсакову, что тому представится еще один шанс завладеть его телом. И кажется, слово свое сдержал. Расплывшись в довольной усмешке, легкой беззаботной походкой двойник направился к зеркальной глади – явно намереваясь перешагнуть границу, отделяющую его мир от мира Корсакова.

«Нет!» – хотел крикнуть Владимир, но голос его не слушался. Он продолжал сидеть в кресле, словно окаменев, не в силах пошевелиться. Но полковник! Полковник-то видит, что происходит! Жандарм не может не видеть, как двойник приближается к зеркалу, словно к окну. Как он аккуратно касается преграды носком ботинка, похожий на купальщика, пробующего воду ногой. Еще один шаг – и он окажется прямо здесь, рядом с ними!

Корсаков предпринял еще одно усилие вскочить с кресла, закричать – сделать хоть что-то, – но глаза его закрылись, и он почувствовал, как проваливается в глубокий сон.

XVII

Болгария, декабрь 1877 года

Грохот он узнал сразу. Рядом шумел водопад. Корсаков хорошо помнил эту площадку на краю обрыва, где он расстался с отцом и братом. Бесплотным духом он висел в воздухе над привалом, будто привязанный к самому себе из прошлого. Сейчас молодой Владимир сидел на земле, закутавшись в плащ, и наблюдая, как солнечный свет медленно скользит по скалам, предвещая неминуемый закат. Непривычно серьезный и молчаливый Чиж курил махорку, поглядывая на тропу, уводящую за водопад. Задумчивый Юсуф-бей перебирал бусы четок. Как ни странно, первым заговорил именно он.

– Не беспокойтесь, они вернутся.

– Думаете? – с надеждой взглянул на него Корсаков.

– Несмотря на рев воды, выстрелы мы бы услышали, – пояснил Юсуф. – Вряд ли они позволили бы подобраться к себе незамеченными. А значит, пока поиск безрезультатен.

– Чего он там мелет? – подозрительно спросил казак, не понимавший французского.

– Говорит, что если бы они кого-то нашли, то мы бы уже слышали стрельбу, – перевел Владимир.

– Пф, тоже мне, мыслитель, – скривился Чиж и притоптал брошенный окурок.

– Ваши соратники меня недолюбливают, – иронично заметил турок.

– Конечно, для них мы должны быть врагами, – развел руками Владимир.

– Смешно. Наши нации воют, а мы с вами цивилизованно общаемся среди чужих и опасных гор. – Юсуф пребывал в задумчивом настроении. – Скажите, Корсаков, вы задумываетесь о будущем?

– Зависит от того, насколько оно далекое.

– Непосредственно. О завтрашнем дне, например.

– Да, немного…

– Вы видите себя живым или мертвым? – застал Владимира врасплох следующий вопрос османа.

– Однозначно живым, – твердо ответил Корсаков.

– В таком случае, молодой человек, послушайтесь своего отца. – Юсуф смотрел на него с легкой жалостью. – Только не ждите вечера. Отправляйтесь обратно в деревню. Сейчас же. Запритесь в одном из домов, окружите себя защитой и дождитесь утра. Боюсь, для вас это единственный шанс дожить до рассвета.

– Что? О чем вы? – недоверчиво спросил Владимир, не трогаясь с места. Юсуф-бей выжидательно смотрел на него и, не дождавшись ответа, открыл рот, чтобы что-то сказать, но его прервали.

– Стой, кто идет! – рявкнул Чиж, вскакивая с места. Владимир вскинулся и попытался понять, что привлекло его внимание.

– Слишком поздно, – с сожалением пробормотал под нос турок.

Из-за водопада выступила фигура. Заходящее солнце находилась позади человека, поэтому разглядеть его не удавалось. Чиж неуловимо быстрым движением перекинул карабин из-за спины в руки и, прищурившись, прицелился.

– Помогите, – прохрипела приближающаяся фигура по-русски. Молодой казак неуверенно отвел оружие в сторону, пытаясь разглядеть говорящего.

– Нет-нет, готовься стрелять! – крикнул ему Владимир.

– Помогите, – вновь раздался сипящий голос. Человек подошел достаточно близко, чтобы его можно было разглядеть. Одет он был в драный казачий мундир, покрытый кровью и непонятной черной слизью.

– Бог ты мой! Семак! – воскликнул Чиж, опуская ружье. – Что с тобой приключилось, друже?

Перед ними действительно стоял пропавший казак. Только выглядел он ужасающе. Белобрысые волосы потемнели от грязи и крови. Кожа вздулась мерзостными волдырями, словно неведомая сила распирала его изнутри. Один глаз Семака казался слепым, второй косил в сторону.

– Помогите, – в третий раз повторил он.

– Это не Семак, Чиж, стреляй! – отчаянно закричал Владимир, поднимая собственную винтовку. Казак не стал медлить. Два выстрела раздались почти одновременно. И оба промахнулись.

Семак взмыл в воздух и обрушился на Чижа, повалив его на землю. Его кулаки со страшной силой обрушились на грудь парня, отчего его едва начавшийся крик оборвался приступом кашля. Караконджул в образе Семака навис над его лицом, открыл пасть и отрыгнул на Чижа новую порцию черной смолы. Кашель молодого казака перешел в отчаянное бульканье.

– Отойди от него! – завопил Владимир, передергивая затвор винтовки. Он вновь вскинул оружие и выстрелил в Семака. Результат оказался неожиданным. С отвратительным липким чмоком караконджул просто взорвался, разбросав во все стороны ошметки своего тела. Корсаков в ужасе отшатнулся, запнулся о некстати подвернувшийся камень и неловко завалился назад. Забыв о том, что за спиной остался обрыв с бурной рекой на дне. Владимир перевалился через край, но в последний момент отчаянно уцепился обеими руками за выступ, повиснув на краю пропасти.

– На помощь! Прошу вас! – истошно завопил Владимир, чувствуя, как острые камни выскальзывают из пальцев.

Над обрывом возник Юсуф-бей. Он грустно смотрел на борющегося за жизнь Корсакова, но не предпринимал попыток поднять его или заговорить с ним.

– Юсуф, помогите! – жалобно повторил Владимир. А затем увидел нечто, отчего кровь его застыла в жилах.

Чиж, дотоле бездыханно лежавший на земле, медленно и неловко поднялся. Его лицо, покрытое черной смолой, не выказывало ни боли, ни испуга. Грязная бесстрастная маска.

– Юсуф, у вас за спиной! Помогите, быстрее! – снова крикнул Владимир. Турок обернулся, но явление казака ни капли его не удивило. Он вновь перевел взгляд на висящего над пропастью Корсакова и произнес:

– Вам стоило меня послушать.

– Нет! Вы же дали клятву помочь нам!

– Семантика, молодой человек. Клятва запрещает мне причинять вам и вашим родичам вред. Но с этим прекрасно справится мой слуга. А в вашем случае – падение. Прощайте, Корсаков.

Он равнодушно отвернулся.

Пальцы Владимира не выдержали его веса. Камни выскользнули из-под пальцев, и Корсаков полетел вниз, в пропасть.

XVIII

Смоленск, июнь 1881 года

Горегляд перевернул древние песочные часы и установил их на бюро рядом с собой.

– Теперь нам остается только ждать, – сказал он. – Ровно пять минут.

Полковник молча кивнул. Он остался стоять в углу фехтовального зала, похожий на статую командора. Христофор Севастьянович же уселся так, чтобы видеть одновременно и Корсакова, и тонкую полоску песка, текущую сквозь горлышко часов.

Именно поэтому он не заметил, как полковник вскинул голову и пристально взглянул на потолок. Раньше, чем глухо заворчал Серый. И уж точно раньше, чем наверху раздался звук бьющегося стекла, привлекший внимание Горегляда.

– Что это?

– Гости, – бесстрастно ответил жандарм. – Что бы ни происходило, не спускайте глаз с часов и Корсакова.

Широким шагом он направился к дверям зала.

– Может быть, вооружитесь? – неуверенно спросил Горегляд.

– Я всегда вооружен. – Вежливый и спокойный тон полковника уместнее бы смотрелся посреди светского раута, а не в опустевшем особняке, куда грозил вторгнуться потусторонний убийца. Он вышел из зала и затворил за собой двери.

– А вот нам бы не помешало, да, сябар? – спросил у пса Христофор Севастьянович и извлек из драной дорожной сумки верный обрез. В тишине сухо щелкнули взводимые курки. Горегляд посмотрел на часы. Еще со времен, когда они принадлежали его учителю, Христофор Севастьянович научился безошибочно определять ход времени. Сейчас часы подсказывали, что с момента, когда Корсаков провалился в сон, прошла ровно минута.

На втором этаже, прямо над ними, послышались тяжелые шаги, несомненно, принадлежавшие полковнику. Они пересекли комнату из конца в конец и остановились у стены, выходившей на улицу. Горегляд представил, как жандарм пристально изучает разбитое окно, оценивая, мог ли кто-то проникнуть в дом через него. Ему хотелось крикнуть, спросить, что видит полковник, но он понимал, что это глупо и лишь выдаст его местонахождение незваному гостю. Вместо него голос подал Серый. Пес поднялся, уперся всеми лапами и, оскалив пасть, зарычал на двери, через которые совсем недавно вышел полковник. Христофор Севастьянович навел обрез на вход в зал, но стрелять не торопился.

Вновь раздались шаги наверху. Полковник отошел от окна и проследовал в соседнюю комнату. Серый не переставал рычать. Песок в нижней колбе подсказывал, что Корсаков дремлет уже две минуты.

Из-за дверей послышался неприятный скрежет – будто кто-то скреб когтями по дереву, оставляя в нем глубокие борозды.

– Горегляд… – раздался сиплый голос, когда-то принадлежавший женщине, но сейчас практически утративший малейшие намеки на то, что его обладатель вообще был человеком. – Горегляд… Я забрал твои пальцы, Горегляд. Чего ты хочешь лишиться следом?

Христофор Севастьянович не стал тратить время на ответ. Он на слух выпалил первым патроном в сторону дверей. Заряд проделал в двери рваное отверстие, разметав щепки во все стороны. Фехтовальный зал наполнился дымом, а многочисленные шкафы с саблями и шпагами зазвенели от грохнувшего выстрела. Уши Горегляда также наполнились противным тонким звоном, поэтому он не слышал больше шагов полковника, но не сомневался, что выстрел привлек его внимание.

Остатки дверей разлетелись в клочья. На пороге возник караконджул, все еще в образе Макеевой, хотя многочисленные раны и стремление тела исторгнуть из себя чуждое существо сделали ее практически неузнаваемой. Никто уже не смог бы принять ее за живого человека – перед Гореглядом стоял ходячий мертвец, упырь из старых крестьянских легенд.

С отчаянным лаем с места сорвался Серый и бросился на противника прежде, чем его хозяин успел выстрелить. Атака оказалось сколь смелой, столь и бесполезной. Караконджул рванулся вперед и смел огромного волкодава с дороги, словно тот был лишь маленьким несмышленым щенком. Серый отлетел в сторону с тонким жалобным визгом.

– Порву! – взревел Горегляд и выпустил в тварь второй заряд дроби. Караконджул по-обезьяньи оттолкнулся от пола всеми четырьмя конечностями и взмыл под потолок, пропуская выстрел под собой. Он схватился за люстру, качнулся и, словно пушечное ядро, влетел в гиганта, отбросив того к бюро. Горегляд рухнул на секретер, перевернув его вместе со стоящими на нем песочными часами.

Караконджул описал сальто и грациозно приземлился на паркет прямо перед Христофором Севастьяновичем. Морщась от боли, Горегляд медленно поднялся на четвереньки, выставив перед собой трехпалую ладонь с печатью Соломона.

– Заклинаю тебя, бес! – прорычал он.

– Нет, второй раз у тебя это не выйдет, – хрипло хохотнул караконджул. – Я с удовольствием обглодаю твою культю вместе с поганым рисунком…

– ПРОЧЬ! – рявкнул голос, от которого затряслись стекла и зеркала по всему залу. Христофор Севастьянович пораженно оглянулся.

Корсаков поднялся из своего кресла и сейчас с кривой ухмылкой изучал тварь, застывшую перед Гореглядом. Тому даже показалось, что караконджул еще больше вжался в пол, подчиненный жуткому голосу Владимира Николаевича.

Однако наваждение быстро спало. Существо ощерилось и развернулось лицом к новому противнику. Караконджул вновь оттолкнулся всеми конечностями от пола и бросился на Владимира. Корсаков увернулся от твари одним стремительным шагом. Инерция пронесла врага мимо него и впечатала в одно из зеркал, засыпавшее караконджула осколками. Владимир же спокойно подошел к ближайшей витрине, ударил по ней левой рукой и, словно не замечая боли от порезов, извлек оттуда изогнутый ятаган с широким лезвием.

Караконджул меж тем вновь начал подниматься, несмотря на новые раны, оставленные осколками. Но прежде, чем он успел что-то предпринять, Корсаков описал изящный пируэт и запустил в тварь ятаганом. Горегляд наблюдал, как меч, вращаясь, рассекает воздух со звуком, который почему-то напомнил ему изображения крылатой Смерти на старинных гравюрах. Караконджул, совсем недавно увернувшийся от выстрела практически в упор, на этот раз не имел ни единого шанса. Ятаган вошел ему в грудь и пришпилил к стене, словно булавка для огромной уродливой окровавленной бабочки. Тварь исторгла из груди отчаянный вопль.

– Что у вас здесь творится? – рыкнул полковник, вбегая обратно в фехтовальный зал.

– Уже ничего стоящего, mon ami, но вы пропустили довольно впечатляющее зрелище, – встретил его слегка шутовским поклоном Корсаков. Говорил он немного странно, будто бы с трудом ворочая языком или подбирая незнакомые слова.

– Так вот он, ваш караконджул. – Жандарм с интересом взглянул на приколотое к стене существо, судорожно пытающееся избавиться от ятагана в груди. Меч, однако, плотно засел в стене. – Отменный бросок, Корсаков!

– Благодарю!

– Горегляд, целы? – повернулся к Христофору Севастьяновичу полковник.

– Да, Владимир Николаевич спас меня, – хрипло ответил тот. – Но… Раз вы проснулись, то вы узнали, что хотели?

– Не совсем, но этого теперь и не требуется. – Корсаков подошел поближе к караконджулу и принялся с интересом его разглядывать. Затем вытянул вперед левую руку и поднес к существу указательный палец. Тварь рванулась к нему, но Владимир в последний момент отпрянул, отчего исторгающая черную жижу пасть лишь бессильно клацнула зубами. – Какой дикий, однако. Нет, господа, думаю, у нас в руках куда более полезный образец. Он не может покинуть оболочку – ведь чует, что вселиться в кого-то из здесь присутствующих, как тогда, в переулке, ему не под силу. А значит, ужасный караконджул теперь в нашей власти. И может привести к своему хозяину. Как вам такое?

На вкус Горегляда, проснувшийся Корсаков выглядел излишне самоуверенным, особенно когда сопроводил свой вопрос подброшенной монетой, которую тут же поймал в воздухе левой рукой. Однако он решил оставить мнение при себе. Вместо этого Христофор Севастьянович опустился на колени рядом с Серым. Почувствовав присутствие хозяина, пес сделал попытку вильнуть хвостом, но вместо этого съежился и заскулил от боли.

– Ну, не надо, береги силы, – зашептал Христофор Севастьянович. – Добры сабака! Смелы сабака!

– Вашей собаке нужно тепло, – сказал полковник. – В соседнем кабинете есть камин. Разожгите его и укутайте пса понадежнее. Так он продержится, пока мы не найдем ему какого-нибудь коновала.

– Я сам его выхожу, – отрезал Горегляд.

– Как знаете, – пожал плечами жандарм. – Но с камином и одеялами рекомендую поторопиться.

– Да, конечно, спасибо, – потупился Горегляд. Он нежно поднял раненого пса на руки и понес его прочь из зала.

– Что ж, Корсаков, браво. – Полковник подошел к Владимиру. – Вынужден признать, вы не перестаете удивлять меня своими талантами.

– Вы мне льстите, – фыркнул Корсаков.

– Нет, что вы! Я от чистого сердца. Только… Какая у вас присказка? Ах да! Позвольте вопрос? С каких это пор вы стали левшой?

Губы полковника вновь сложились в жутковатый оскал, который он, очевидно, считал улыбкой. С выражением вежливого интереса жандарм повернулся к Корсакову. А точнее – не-Корсакову. Тот опешил лишь на секунду – но этого оказалось достаточно. Полковник положил ладонь ему на лоб – и не-Корсаков понял, что тело, дотоле послушное любому его капризу, отказывается слушаться его.

– Вы мне весьма интересны, дружище, и на будущее я бы рекомендовал учитывать, что вы более не отражение, раз уж вы даже говорить научились, – заметил полковник. – Не сомневаюсь, что мы еще встретимся, но пока что Корсаков мне необходим.

Не отнимая ладони от лба, жандарм, будто в танце, доставил Владимира обратно в центр нарисованного Гореглядом круга.

– А посему – спать! – прошипел он – и тело Корсакова осело в кресло.

XIX

Болгария, ноябрь 1877 года

Он выжил чудом. Сомнений тут быть не могло. Его должно было убить падение. Или ледяная вода. Или холод, который вгрызся в него, когда его тело вынесло на берег. Но каким-то чудом Корсаков выжил.

В ушах стоял звон. Мир перед глазами упорно отказывался обрести фокус, превращаясь то в калейдоскоп, то в странное подводное царство. Тело контролировал инстинкт, желавший как можно быстрее и дальше убраться от жуткого места, где его могли бы настигнуть Юсуф-бей и его цепной караконджул. Поэтому Корсаков брел. Падал. Полз. Карабкался вверх и скатывался вниз. Он не обращал внимания на севшее солнце. Не слышал горестных криков отца и брата, вернувшихся на площадку у водопада и заставших только Юсуфа и раненого Чижа, которые поведали им трагичную историю нападения твари, которая сорвалась вниз вместе с Владимиром. Не мог знать, что сейчас они необъяснимым образом двигаются друг навстречу другу. Николай и Петр в сопровождении Юсуфа и казаков спускались в пещеру, которую считали логовом караконджула. Владимир оказался в том же лабиринте подгорных тоннелей, но в самой нижней его части – той, что выходила на реку.

Корсакова вело чутье. Жажда к жизни. Надежда однажды вновь увидеть солнечный свет. Не сказать, что путь он выбирал безошибочно. Нет, на его долю выпадали и тупики, и бесплодные блуждания по кругу. Но мало-помалу он взбирался вверх. А вскоре его начади вести голоса – сначала далекие, непонятные, они становились все ближе. Так звучали родные. Так звучал дом. В полубреду Владимир не разбирал слов – а меж тем они были важны. И Корсаков, с отстраненным со – жалением наблюдающий во сне за страданиями самого себя в прошлом, слушал и впитывал каждое.

– Какая ужасающая красота, – прошептал Юсуф-бей.

– Ну да, – мрачно фыркнул Корсаков-старший. – Как говорится, был бы дэв – а храм найдется.

Пещерный мрак разгоняли только факелы, что держали в руках казаки, да фонари Корсаковых и османа, отчего казалось, что опасность грозит из каждой тени. Однако обширный зал хотя бы давал пространство для боя, чего нельзя было сказать о многочисленных извилистых тоннелях.

Однако не темнота пугала казаков, а то, что выхватывал свет фонарей и факелов. Одна из пещерных стен напоминала фасад древнего храма, метров ста в ширину и двадцати – в высоту, над которым многие столетия назад трудились неизвестные зодчие. Даже Николай Васильевич не смог бы сказать, в каком стиле выполнено это сооружение. Классический античный портик соседствовал с элементами, знакомым Корсакову-старшему по описаниям древних месопотамских городов-государств и затерянных в песках Сахары африканских королевств, стертых с лица земли.

– Что это за место? – с благоговейным ужасом спросил Петр.

– Храм, – ответил отец. – Воздвигнутый в честь существ, которым не место в нашем мире.

– Напоминает пещерные церкви Каппадокии, с моей родины, – прошептал Юсуф. – Или монастыри-убежища первых христиан.

– Кто бы ни построил его, христианами они не были, – уверенно заявил Корсаков-старший.

Их фонари лишь частично освещали барельефы, которые украшали стены храма. Тени, пляшущие на изображениях, делали их еще страшнее, но хотя бы милосердно скрывали самое жуткое. Ведь таинственные скульпторы оставили потомкам картины отвратительных кровавых вакханалий, за которыми с небес наблюдали гигантские существа, для описаний которых не хватило бы слов во всех языках мира.

В центре сооружения угадывались очертания замурованной двери – и Владимир, наблюдавший за этой сценой из будущего, ощутил ужас узнавания. Он уже видел это место, или как минимум подобное ему однажды. Как и то, что должно таиться за дверью. Именно ее пытался выписать на своей картине Стасевич в затерянной усадьбе год назад. Напротив двери из пола торчала отполированная глыба с ровной, будто столешница, поверхностью. Сомнений в ее ритуальном предназначении ни у кого не оставалось.

– Значит, именно сюда стремился караконджул, – констатировал Петр.

– Очевидно, – ответил Николай Васильевич.

– Но зачем?

– Вряд ли его намерения были благими.

– Смотрите, на двери есть какие-то письмена! – привлек их внимание Юсуф-бей. – Я могу попробовать их перевести…

– Этим займусь я, – оборвал его Корсаков-старший.

– Но эта задача… – обиженно начал осман.

– Вашей задачей было сохранить жизнь моего сына, – процедил Николай Васильевич. – Вы с нею не справились. В этих надписях может скрываться способ изгнания караконджула. В таком случае от них будут зависеть уже наши жизни. Простите, но доверить вам еще и это я не готов.

– Да, конечно, – скромно потупил взор Юсуф-бей. Однако Владимир уловил нотки самодовольства в голосе османа, а всевидящий взор услужливо дорисовал сокрытую от его родных ухмылку.

Казаки наблюдали за спорщиками, не понимая ни единого слова по-французски, хотя и догадывались, что разговор идет о дальнейших планах. Но сама манера держаться каждого из них не требовала перевода. Корсаков-старший – злой, непреклонный. Юсуф – услужливый, внимательный.

– Но от помощи я все-таки не откажусь, – постарался смягчить резкость Корсаков-старший. – Далее, пока мы осматриваем святилище, необходимо будет занять оборону. Раз это логово караконджула, то он обязан сюда вернуться, и мне бы не хотелось пропустить момент, когда это произойдет. Казаков мало, один – так вообще серьезно ранен.

– Предоставь это мне, – решительно заявил Петр. – Если эта тварь появится… – Он попытался продолжить, не смог – перехватило дыхание, однако затем все же собрался с мыслями и закончил: – Я сдеру с нее шкуру. За Володю. И казаков расставлю так, чтобы они не пропустили возвращение караконджула.

Николай замолчал, погруженный в свои мысли. Он смотрел на спокойную уверенность Юсуфа. Мрачную готовность Петра, жаждущего поквитаться с тварью за брата. На казаков, присматривающих за Чижом, которому с каждой минутой становилось все хуже и хуже. Сейчас или никогда.

– Хорошо, – решился Корсаков-старший. – Но с казаками я переговорю сам.

– Приступлю к осмотру, чтобы не мешать вам, – кивнул Юсуф и, взяв фонарь, отправился к святилищу. Корсаковы же присоединились к заметно нервничающему отряду.

– Николай Васильевич, о чем вы спорили? Что этот нехристь делает? – подозрительно спросил Белов, наблюдая за манипуляциями турка, который изучал отвратительные барельефы.

– На этих узорах могут быть подсказки, которые помогут нам покончить с чудовищем, – спокойно пояснил Корсаков-старший. – Нам с Юсуфом предстоит их изучить.

– Это ж бесовство какое-то! – возмутился урядник.

– Ну так и мы столкнулись не с обычным мясником из плоти и крови, неужели ты до сих пор не понял?

– Понял, не дурак, – парировал Белов. – Но чтоб от энтого турку довериться? Увольте! Эвон как прилип, жуть свою разглядывает.

– Именно поэтому будет тебе отдельная команда. – Хоть Юсуф и не знал русского, Николай Васильевич все равно стал говорить тише. – Петра я оставляю за главного. Делайте, как он скажет. Надо будет стрелять – стреляйте. Надо будет бежать – бегите.

– Стрелять тут опасно, – тихо возразил Овсеюк. – Не ровен час, погребем тут сами себя.

– Может быть, – усмехнулся Корсаков – стар – ший и указал на святилище. – Однако сдается мне, что пока строили это уродство, грохот здесь стоял такой, что ни одно ружье не сравнится. А теперь главное: осману я больше не доверяю. Мы с Петром будем за ним присматривать, и если что… Не церемоньтесь.

– Это мы завсегда, – довольно протянул Белов. – Значит, мы с сынком вашим на стреме стоим, турка по стенкам шарит. А вы как же?

– А я тоже пойду по стенкам шарить, – ответил Корсаков-старший. – И, уж поверь, если найду там средство от этой напасти – то заставлю ее заплатить. И за твоих бойцов. И за своего сына. Занимайте позиции, так, чтобы и друг друга видеть, и в пещере движение не пропустить.

– Сделаем, – кивнул урядник. Они с Овсеюком спрятали тяжело дышащего Чижа за кучу сталагмитов, вкопали в землю по периметру святилища еще несколько импровизированных факелов, образовав конус света, и присели с ружьями на изготовку.

Николай Васильевич довольно кивнул, а затем порывисто прижал к себе сына и прошептал:

– Будь начеку. Задача у тебя сложная – и тварь ждать, и за казаками присматривать, и, в случае чего, на Юсуфа поглядывать. Но я в тебе не сомневаюсь.

– Спасибо, па… – начал Петр, но Корсаков-старший оборвал его:

– Слушай дальше! Володька погиб. Кроме тебя, у нас с матерью никого не осталось. Поэтому, если поймешь, что все плохою – не раздумывай, не геройствуй. Беги. Живи. Расскажешь обо всем, что видел… – Он на секунду задумался, а затем продолжил: – Дяде и матери. Вместе придумаете, что делать дальше. Как за нас отомстить.

– Я не собираюсь… – гневно начал Петр, однако отец с силой сжал его плечо и сказал:

– Это приказ. Приказы мы обсуждаем?

– Нет, – покачал головой Петр.

– Вот и молодец!

Корсаков-старший ободряюще улыбнулся сыну, а затем развернулся и присоединился к Юсуфу у святилища. Осман кинул на него быстрый взгляд через плечо, но говорить ничего не стал, вернувшись к разглядыванию барельефов.

– Нашли что-нибудь интересное? – спросил Николай Васильевич.

– Если не считать интересными все известные человечеству виды смертоубийств и извращений, то нет, – отозвался осман. – Правильнее было бы спросить, нашел ли я что-нибудь полезное.

– Сейчас не время для софизма, – поморщился Корсаков-старший. – Итак?

– Мне кажется, что ответ сокрыт на двери, – ответил Юсуф. – Хотя разобрать текст сложно. Одно предложение, кажется, на фракийском, затем ломаная латынь, потом греческий. Это весьма странно. Необыкновенно. Конечно, все эти цивилизации оставили здесь след, но не одновременно же…

– Здесь не может быть ничего обыкновенного, ведь этого места вообще не должно здесь существовать, – сказал Николай Васильевич, а затем хмуро покосился на собеседника: – Кстати, Юсуф-бей, вы же не забыли свою клятву?

– Нет, эфенди, я не дам даже волосу упасть с вашей головы, – пообещал осман.

Корсаков-старший подошел к двери и осветил ее своим фонарем. Юсуф был прав – створка была исписана словами на десятках разных языков. Носители некоторых просто не могли оказаться в Болгарии – ни в древности, ни в современности, и уж тем более не в затерянной среди гор пещере. Единственным объяснением могла служить дверь. Николай Васильевич очень сомневался, что за ней таится просто очередной тоннель. Его пальцы скользнули по письменам, выщербленным в каменной плите. Разбирать смысл послания было чертовски сложно – мозг отказывался одновременно переводить и соединять слова, начертанные на разных языках. Было бы время, книги из домашней библиотеки, помощь знакомцев… Однако действовать нужно было быстро. Караконджул мог скоро вернуться. Николай Васильевич не сомневался – тварь попала в наш мир сквозь дверь, подобную этой. А значит, существовал способ отправить ее обратно тем же путем.

Медленно, шаг за шагом, смысл послания начал открываться Николаю Васильевичу. Чужие слова наполнили его голову.

– Кожа сия – суть тюрьма для благословенного! Поглоти плоть сию и кровь сию! Принеси тьму освобождающую! Потуши огонь ждущего тебя! Подари свое благословение незрячим, ибо им быть твоими пророками!

Корсаков-старший слишком поздно понял, что означают надписи на двери. Он пытался остановиться – но взгляд и разум перестали слушать его. Послание притягивало к себе словно магнит. Не давало отвести глаз. А главное – подчиняло себе волю. Скованный проклятым мотивом и лишенный сил для сопротивления, он мог лишь со страхом смотреть, как сквозь буквы пробивается гнилостный, едва видимый зеленый свет, а в темноте над ним, там, где должен был находиться потолок пещеры, одна за другой начинают зажигаться крохотные холодные огоньки чужих незнакомых звезд.

Юсуф-бей крадучись подошел к нему, заглянул в лицо и довольно ухмыльнулся.

– Заметьте, эфенди, – прошептал он. – Я сдержал свое слово. Вы все сделали сами.

Осман легонько толкнул завороженного Николая Васильевича – и тот бессильно рухнул прямо на ритуальную глыбу напротив двери.

– Стойте! – разорвал тишину отчаянный крик. – Остановите его! Юсуф – предатель!

Владимир Корсаков, шатаясь, выступил из коридора, ведущего в зал. Выглядел он похожим на покойника – покрытый кровью Семака, в драном сюртуке, весь исцарапанный острыми камнями. Но живой. Единственный свидетель совершенного преступления. На лице Юсуф-бея мелькнул испуг, но турок быстро нашел выход.

On a réussi! Pyotr, c’est ne pas votre frère! C’est la creature! Le rituel de votre père a fonctionné![48]

Белов и Овсеюк вскинули свои карабины, переводя взгляд с османа на Владимира, но окрик Петра остановил их:

– Стоять! Не стреляйте!

– Qu’attendez-vous? Arrêtez-le! Ne tombez pas dans les pièges des forces obscures!^[49] — ярился Юсуф.

– Чего он мелет? – нервничал Овсеюк. – Убийца что, вашим братом притворяется?

– Петр, это я! – умолял Корсаков. – Юсуф – хозяин караконджула! Его надо остановить!

– Что нам делать? Дайте приказ! – требовал Белов.

Владимир сделал шаг навстречу брату, протягивая вперед изрезанные ладони.

– Ждите! Не стреляйте! – просил Петр.

Юсуф не знал русского. Но он был достаточно умен, чтобы на лету понять смысл сказанного и повторенного Петром. Отрицание и глагол. Первое убрать. Второе – оставить.

– Стреляйте! – крикнул турок. С акцентом, но уверенным и командным голосом, которого так недоставало Петру.

И у следопыта, не спавшего уже третьи сутки, не выдержали нервы. Овсеюк выстрелил. Грохот наполнил подземный зал, эхом отражаясь от стен и потолка.

Пуля ударила Владимира в грудь, но он все же устоял на ногах.

– Нет!!! – мучительно закричал Петр, накрывая ружья ладонями.

– Hadi![50] — рыкнул Юсуф, выставив перед собой четки.

За спинами Петра и казаков словно чертик – нет, самый настоящий демон – из табакерки возник Чиж. Несмотря на жуткий вид, вся немощь раненого солдата слетела с него как по мановению руки. И он точно знал, что делать дальше.

Владимир был ранен. Николай Васильевич – погружен в транс. А значит, самым опасным противником оставался Петр, и его следовало уничтожить первым. Тварь знала множество способов, как сделать это, но выбрала самый быстрый и надежный. Чиж сомкнул руки на голове Петра и резко, с хрустом, провернул ее. Старший брат не успел ничего заметить, понять, оказать хоть малейшее сопротивление. Секунда – и он был мертв. Бесповоротно и бесцеремонно.

«Вот почему мне показалась столь знакомой гибель Кудряшова», – отстраненно подумал спящий в будущем Корсаков.

«Ты уже такое видел, да?» — вновь шепнул внутренний голос, которого Владимир из прошлого еще не слышал.

А караконджул продолжал действовать. Казаки получили секундную фору. Они услышали звук ломаемой шеи, успели заметить тень за спиной Петра и даже начали оборачиваться. Овсеюк сделал это первым. Он даже навел карабин на Чижа и нажал на курок. Вот только пуля, предназначавшаяся твари, уже попала в Корсакова, а передернуть затвор следопыт не успел. Ружье сухо щелкнуло. В следующее мгновение Караконджул обрушил на казака чудовищный удар, от которого тот, будто тряпичная кукла, взмыл в воздух и на полной скорости врезался в стену пещеры. Упал он уже бездыханным.

Смерть его, однако, не была напрасной. Она подарила несколько бесценных секунд двум людям, у которых еще оставались силы противостоять безжалостному существу.

«Четки!»

Владимира должно было убить падение с высоты. Или течение – размозжить об острые камни. Или горный холод, безжалостный к промокшей насквозь одежде. Он мог заблудиться в бесконечных темных коридорах. В конце концов, в его груди засела казацкая пуля.

Но он увидел перед собой цель. Он не знал, почему ему бросились в глаза именно четки. Почему мысль о них завладела всем его сознанием.

Это знал Корсаков, который сейчас видел сон, сидя на кресле в фехтовальном зале своего дяди в Смоленске.

«Караконджулом можно управлять, – понял Владимир из будущего. – Между ним и хозяином есть связь! Юсуф использовал для этого четки! Значит, и мой нынешний враг как-то связан со своим слугой!»

Корсаков из прошлого не был способен на столь глубокие размышления. Он вообще не думал ни о чем. Он видел перед собой врага и его оружие. Четки. Врага необходимо обезоружить. И убить. Пусть даже это будет последнее, на что хватит его сил. Корсаков рванулся вперед, пользуясь тем, что Юсуф отвлекся.

Осман действительно не смотрел на Владимира. Зачем, если мальчишка уже сражен пулей? Перед ним оставался только один противник – и тому предстояло пасть от руки его ужасающего слуги. Юсуф-бей вновь продолжил свой дьявольский напев. На звездное небо, заменившее потолок пещеры, набежала едва заметная рябь. Пространство невозможным образом выгнулось, будто что-то с той стороны черной бесконечности силилось прорвать завесу между мирами. В Корсакову из прошлого это зрелище внушает благоговейный ужас. Корсаков из будущего уже видел подобное – в особняке на Большой Морской, где горстка чернокнижников заигралась с силами, неподвластными их контролю.

Смерть Овсеюка позволила уряднику Белову, последнему оставшемуся в живых из отряда, вовремя увернуться от неминуемого удара. Караконджул вновь взмахнул рукой – но казака на прежнем месте уже не было. Он откатился в сторону, прицелился и выпалил из ружья. Пещера вновь содрогнулась от выстрела. Однако ни звук, ни попадание пули не оказали ни малейшего влияния на караконджула. Тварь в обличье Чижа с молниеносной скоростью бросилась на урядника. Перезарядиться Белов уже не успевал, поэтому в последний момент он качнулся в сторону и, пользуясь карабином, как дубиной, ударил подбегающее существо по коленям.

«В чем разница между духом и тварью?» – спрашивал сыновей Николай Васильевич. И те прилежно отвечали:

«Дух бесплотен, а посему не скован цепями реального мира. Тварь же, какой бы опасной она ни была и откуда бы ее ни призвали, подчиняется законам физики».

Так произошло и в этот раз. Удар не причинил караконджулу боли, однако скорость его была такова, что остановиться на месте он уже не успел, а потому кувыркнулся и кубарем полетел дальше.

Белов вскочил на ноги, отбросил бесполезное ружье и извлек из ножен шашку.

Тварь приземлилась на четвереньки, обернулась к казаку и приготовилась к новой атаке.

– Давай, черт клещаногий! – процедил урядник. – Иди-ка сюда, уж я тебя приголублю!

Караконджулу приглашение не требовалось. Нечеловечески ловким прыжком он взмыл в воздух и спикировал на казака, точно хищная птица. Белов вновь качнулся в сторону, выставив на пути твари лезвие шашки. Чиж напоролся на него грудью. Сила удара была такова, что оружие почти разрубило его пополам, намертво застряв внутри.

Белов издал торжествующий крик.

Ни один человек не выживет после такого!

Вот только караконджул не был человеком.

Упав на землю, он мигом оказался на ногах. Доля секунды – и он уже рядом с урядником. Ему не нужна шашка. Только сверхъестественная сила и собственные руки. Еще мгновение – и его ладонь пронзает тело Белова прямо под горлом.

Время замедляет свой бег.

Караконджул раскрывает пасть и кричит в ответ, издевательски возвращая уряднику его преждевременное торжество.

Видя это, Юсуф довольно ухмыляется.

Вот только это не победа. Это первый шаг к поражению. Ведь главные события разворачиваются за их спинами.

Владимир, движимый смертельной яростью, врезается в Юсуф-бея сзади. Сила удара бросает того на ритуальный стол. Владимир тянется к четкам, сжимает их окровавленной ладонью – и рвет на себя. Нить лопается. Украшенные османской вязью бусы одна за другой падают на пол пещеры и разлетаются во все стороны.

Караконджул давится собственным криком. Оберег, удерживавший его в этом теле и в этом мире, уничтожен. Черная жижа фонтаном бьет изо рта, носа и глаз Чижа, покидая его. Он оседает на землю ненужной сломанной куклой.

Пещеру сотрясает могучий удар, будто совсем рядом происходит землетрясение. Свечи гаснут, хотя затхлый воздух пещеры не развеял ни один порыв ветра. Уродливый комок бесконечной звездной тьмы, вздрогнув, втягивается обратно, не в силах прорвать завесу между пещерой и чужим небосводом.

Время вновь бежит вперед.

Юсуф развернулся и зло ударил Владимира ногой, отчего раненый юноша врезался в ритуальную глыбу на полу. Тело, и без того истерзанное камнями и пулевым ранением, откликнулось дикой болью.

Осман отступил на шаг. Впервые он утратил свою бесстрастность – сейчас он смотрел на младшего Корсакова с нескрываемой ненавистью.

– Гаденыш! – прорычал турок по-французски. – Подумать только, а ведь я даже сжалился и думал оставить тебя в живых! Надо было убить тебя лично! Ты хоть представляешь, какой план ты нарушил? Сколько сил и времени мы потратили, чтобы создать его? Как старались, чтобы обстоятельства сложились нужным образом? Как тщательно изучили твоего отца? Как долго искали нужного союзника среди вас?

Юсуф вновь зло ударил распростертого на полу Владимира ногой под дых. Он скрючился от боли. Слов османа он почти не слышал. Зато их слышал Корсаков, наблюдавший за этой сценой из будущего. Слышал – и запоминал. «Мы». «Нам». «Изучили». «Союзника».

– Ты только представь! – Юсуф пребывал в такой ярости, что она требовала выхода, как физического, так и словесного. – Младший сын Сулеймана-паши убит неизвестным злодеем. К кому он обратится? Конечно же, ко мне! Не зная, что тварь, отнявшая жизнь его отпрыска, служит мне!

Удар! Еще удар! С каждым из них жизнь все больше покидала Владимира. Юсуф разглагольствовал. Корсаков из будущего слушал.

– Остается лишь отправиться в погоню. Раскидать хлебные крошки для великого и хитроумного Николая Корсакова. Сдаться ему в удобный момент. Втереться в доверие. Позволить ему самому себя околдовать. Я ведь почти не нарушил свою клятву! Использовать его тело, как сосуд для посланца моих властителей – и вернуть обратно, творить их волю в самом сердце русского воинства. А мне лишь нужно доложить Сулейман-паше, что убийцей его сына является Корсаков, а затем объявить об этом на конклаве. Какая комбинация! Конец всем проповедям твоего отца, мол «знающие люди должны доверять друг другу, нас осталось так мало». Да конклав перегрызется между собой после такой новости и позволит нам и дальше действовать незамеченными! Но нет! Ты, гнусь, должен был этому помешать!

Он опустился на корточки, схватил Владимира под подбородок и поднял его так, чтобы смотреть в глаза умирающему юноше.

– Я хочу, чтобы ты знал. Прежде, чем издохнешь. Прервав ритуал, ты отправил разум своего отца в путешествие по бескрайнему числу иных миров. Ты разбил его, словно хрупкий кувшин. И теперь никто не соберет его обратно. Оба его сына умрут на его глазах, а он этого даже не заметит. Но ты? Я хочу, чтобы это знание стало последним, что ты запомнишь!

Юсуф с наслаждением смотрел, как жизнь постепенно угасает в глазах Владимира. Он дал его голове упасть назад. Привалившись затылком к ритуальному столу, Корсаков безжизненно смотрел наверх. Во тьму, где под потолком медленно гасли чужие звезды.

Пока чей-то холодный, но заинтересованный взгляд из бездны смотрел на него в ответ.

– А знаешь? – задумчиво продолжил Юсуф-бей. – Я смогу спасти наш план! Конечно, посланник в теле твоего отца был бы нужнее, но ведь для конклава ничего не поменяется, не так ли? Он все еще будет виновен в жутком убийстве сына Сулеймана-паши. Да еще и применив для этого запретные знания. А шанс призвать гонца моих властителей еще представится! Да! Да, эфенди, мне это нравится! А тебе?

Вопрос явно подразумевался как риторический. По крайней мере, Юсуф, бросив последний взгляд на лицо Корсакова, не ждал ответа. Мертвецы вообще не имеют привычки отвечать на вопросы.

Вот только губы Корсакова медленно расплывались в жуткой издевательской ухмылке. Рана на груди, оставленная пулей следопыта, затягивалась с поразительной скоростью. А глаза больше не выглядели пустыми. Они смотрели прямо на Юсуф-бея.

И этот взгляд не предвещал ничего хорошего.

– Невозможно! – Турок в ужасе отскочил назад. Он бросил взгляд наверх, а затем – снова на Владимира. – Нет! Никто не успел бы проникнуть сюда сквозь прореху! И уж точно не в тебя!

Не-Корсаков, тогда впервые получивший в свое распоряжение новое тело, поднялся с земли и разочарованно посмотрел на Юсуфа. Его взгляд как бы говорил: «Что ты можешь знать о невозможном?»

– Господин! – Осман бросился ниц в глубоком поклоне, а затем с надеждой взглянул на не-Корсакова. – Вы посланник моих владык? Вы все же пришли на мой зов?

Не-Корсаков склонил голову набок в притворном раздумье, а затем отрицательно помотал ей из стороны в сторону.

«Нет. Кого бы ты ни уедал – явился я. Клятвы на крови священны. Частично нарушить их не выйдет. За такое принято расплачиваться».

Он вытянул вперед руку и коснулся указательным пальцем лба Юсуф-бея.

Турок увидел все. Увидел, кто стоит перед ним. И мир, откуда он пришел. Во всем их чудовищном величии. Рот Юсуф-бея открылся в немом крике, пока картины из иной реальности рвали его душу на части.

Неудивительно, что, когда Михаил Корсаков нашел его несколько дней спустя, лицо мертвеца исказила гримаса такого ужаса.

Звезды во тьме медленно гасли. Исчезал и свет, исходивший от надписей на каменной двери. Весь ужасающий подземный собор плыл, словно был сделан из воска, пока не оставил после себя лишь глухую стену пещеры.

Лишенный связи с домом, гость, проникший в тело Корсакова, был вынужден затаиться. На время. Пока ему не представится очередной шанс исследовать этот новый и интересный мир.

И, кто знает, возможно, однажды изменить его на свой вкус…

А Корсаков?

Тот, что остался в прошлом, потерял сознание и память.

Тот, что видел этот сон в будущем, просто проснулся.

XX

Смоленск, июнь 1881 года

– Владимир Николаевич? Владимир Николаевич? Что с вами?

Голос Горегляда прорвался сквозь пелену сна и вернул его к реальности. Корсаков медленно разлепил глаза и проворчал:

– Я не мертв, я просто так выгляжу, если вы об этом…

– Зачем вы снова заснули? – рассерженно воскликнул Христофор Севастьянович, а затем раздраженно обернулся к полковнику: – А вы?! Вы должны были оберегать его!

– Очевидно, у господина Корсакова остались незавершенные дела, и я не счел необходимым ему мешать, – невозмутимо ответил жандарм.

– Стойте-ка. – Владимир потер глаза и обвел их осоловевшим взглядом: – В каком смысле, «опять»? Сколько я проспал вообще?

– Вы что же, ничего не памятаеце?! – пораженно спросил Горегляд.

– Оно и к лучшему, – как бы между делом заметил полковник. – Корсаков и так невыносим, а тут такой повод для гордости…

– Какой еще… Ох ты… – А дальше у Корсакова вырвалось выражение столь непечатное, что даже полковник взглянул на него с уважением. Владимир же разглядывал пришпиленного к стене ятаганом караконджула. Тот оставил попытки выбраться и теперь просто висел на мече пришпиленным жуком.

– Не записывайте на свой счет, – сказал жандарм. – Предлагаю просто считать это событие поразительно успешным и своевременным приступом сомнамбулизма. У вас в детстве не отмечалось лунатических эпизодов, кстати?

– Владимир Николаевич, вы же спасли меня, – обратился к Корсакову Горегляд. – Это вы метнули меч и споймали караконджула, а потом сказали, что он к своему господарю нас приведет…

– Я? – растерянно переспросил Владимир.

– Поистине, неисчерпаемы необъяснимые способности человека, – констатировал полковник.

Корсаков опасливо покосился на него. Жандарм всегда знал больше окружающих и сохранял непроницаемое лицо, но сейчас его беззаботные комментарии выглядели особенно подозрительными. Однако время выпытывать его многочисленные секреты еще не пришло.

– Что ж, об этом мы еще успеем поговорить, – сказал Владимир. – И кажется, я действительно догадываюсь, как поймать хозяина этой твари, а ее саму изгнать обратно.

Корсаков вкратце поведал собравшимся о событиях, увиденных во сне-воспоминании. Горегляд слушал не отрываясь – по его простодушному лицу было заметно, что с подобными событиями он никогда не сталкивался и масштаб их поражает простого провинциального охотника на нечисть. Полковник сохранял невозмутимость, но Корсаков заметил, насколько заинтересовали его откровения Юсуф-бея.

– То есть наш таинственный кукловод мало того, что сумел перетянуть на свою сторону потомка одного из древнейших родов Турции, но у Юсуфа вдобавок остался как минимум один союзник и в России? – уточнил жандарм, задумчиво поглаживая усы. – Что ж, в таком случае логично предположить, что именно он управляет караконджулом сейчас, и этот «союзник среди вас» очень близок к семье Корсаковых. Это еще больше сокращает список подозреваемых.

– Я даже предположу, что знаю его имя, – подтвердил Владимир. – Но, если позволите, пока это лишь мои предположения, я оставлю его при себе.

– Глупо, – поморщился полковник.

– Но таково мое условие, – отрезал Корсаков. – Позвольте вопрос – вы ведь сами сказали, что приехали в Смоленск не потому, что мне нужна была помощь? Вы прибыли сюда за ним – союзником Юсуф-бея. Что ж, сейчас я ваш лучший шанс получить его голову на блюде. Но действовать мы будем так, как я сказал.

– Как мило, – осклабился жандарм. – Что ж, в таком случае у меня тоже будет одно условие. Не сомневаюсь, что вы сейчас мечтаете о мести. Но этот человек нужен мне живым. Со всеми его тайнами и секретами, которые он должен мне раскрыть. В этом случае можете рассчитывать на мою поддержку и моих людей, сейчас – и в будущем. Что скажете?

Корсаков задумался. Предложенная полковником помощь, с учетом всех открывшихся за прошедший год подробностей, действительно могла оказаться неоценимой. Если бы не жандарм, Владимир до сих пор мог сидеть в тюрьме, ни на шаг не приблизившись к настоящему убийце. Да, он дал матери слово, что уничтожит всех, кто посмел угрожать Корсаковым, но нельзя же из-за жажды мести обрубать единственную ниточку, что тянется к истинным кукловодам, стоящим за тайнами, что только-только начал разгадывать отец, пока его не остановили.

С другой – насколько вообще можно доверять полковнику? Он, несомненно, ведет собственную игру, в которой Владимиру отведена роль разменной фигуры. Ладьи, например (корсаковское самолюбие не дало бы ему считать себя пешкой ни при каких раскладах). Жандарм явно скрывал, что на самом деле произошло несколько минут назад – и Корсаков догадывался, кто справился с караконджулом вместо него. Раз полковник сейчас жив и стоит перед ним – то его истинные возможности как минимум не уступают существу из зеркала. А значит, предлагаемый им союз вполне может оказаться сделкой с дьяволом. Возможно, даже буквально.

– Так что скажете, мое условие принято? – настойчиво повторил жандарм.

– Черт с вами, я согласен, – кивнул Корсаков.

– Отличный выбор слов! – Полковник зажмурился, словно кот. – Предложил бы ударить по рукам, но мы оба знаем, что это не наш случай.

– Не хочу вас отвлекать, но все же – что нам делать дальше? – напомнил о своем существовании Горегляд.

– А дальше, Христофор Севастьянович, мы будем охотиться на живца, – заявил Владимир. – И на этот раз добыча от нас не уйдет. Между караконджулом и тем, кто его призвал, существует связь. Чем слабее тварь, тем ближе ей необходимо быть к своему хозяину. А без своего зелья или свежей крови и органов жертв, караконджул слабеет быстро.

– И как он выведет нас к хозяину?

– Видели когда-нибудь лозоходцев, которые ищут подземные воды, чтобы выкопать колодец? – поинтересовался Корсаков.

– Ну да, доводилось…

– Так вот. – Владимир повернулся и почти с нежностью посмотрел на прибитую к стене тварь. – Караконджул будет нашей лозой.

XXI

Смоленск, июнь 1881 года

В свете лучей восходящего солнца шестигранная башня из красного кирпича, возвышавшаяся перед ними, казалась кроваво-багряной. Они стояли на гребне зеленого холма на самой окраине старого Смоленска.

– Только наступит двенадцатый час ночи, то из башни начнут выходить целые вереницы страшных образин, одетых в разные платья. У иных торчат на голове крутые, высокие рога, а сзади волочатся мохнатые хвосты, – процитировал на память Корсаков.

Горегляд, державший могучей хваткой караконджула, покосился на него как на сумасшедшего. Полковник не удостоил даже взглядом.

– Добро пожаловать к одной из достопримечательностей этого чудесного города, – счел нужным пояснить Владимир. – Башня по прозванию «Веселуха», которой некий господин Эттингер даже посвятил одноименную книжицу[51].

– Познавательно, – сардонически заметил полковник. – Уверены, что мы на месте?

– Наш пленник врать не станет, не так ли? – мрачно усмехнулся Корсаков, взглянув на караконджула.

Они опутали существо заговоренными цепями из коллекции Михаила Васильевича, подавив его силу и возможность покинуть тело Макеевой. Хоть тварь и так выглядела неспособной даже на малейшее сопротивление, рисковать Корсаков не собирался. Руки караконджула они зафиксировали в вытянутом состоянии, отчего он казался особо оборванной нищенкой, просящей подаяние. С ладоней свисал корсаковский маятник, сейчас, вопреки всем законам физики, отклонившийся от земли на 45 градусов, будто бы в башне располагался магнит, притягивающий его к себе.

– Не по-людски это все-таки, – сочувственно пробасил Горегляд.

– По отношению к Авдотье? – уточнил полковник. – Вы не хуже меня знаете, что мы ничего не сможем для нее сделать. После того как ею завладел караконджул, это просто пустая оболочка.

– Которую мы захороним со всем причитающимся уважением, когда все закончится, – добавил Владимир, чтобы как-то поддержать Христофора Севастьяновича.

– Думаете, хозяин твари там? – спросил жандарм, кивнув в сторону башни.

– Не совсем. Под ней есть «слух» – тайная галерея, для незаметного перемещения. К тому же часть стен, скорее всего, тоже превратили в катакомбы, растаскивая из них кирпич. Если двигаться вдоль крепостного вала на юг, то вскоре можно наткнуться на дом Баранова. Скорее всего, именно отсюда караконджул нашел свое предыдущее тело, а значит, и убежище его хозяина где-то под землей или в стене.

– Тады чего мы ждем? – решительно спросил Горегляд и, отпустив существо, сделал шаг к пролому в крепостной башне. Стоило ему это сделать, как вокруг шестигранника вспыхнул невыносимо яркий зеленый огонь в человеческий рост. Христофор Севастьянович отпрянул, лихорадочно пытаясь сбить язычки пламени, успевшие заняться на его поношенной одежде.

– Чего-то в этом духе, – сухо сказал полковник. – Что думаете, Корсаков?

– Мои мысли вам не понравятся, – ответил Владимир. – Кажется, у нас есть ключ, но всех провести внутрь не удастся.

– Ключ? Який яшчэ ключ? – Горегляду удалось потушить одежду, и теперь он выжидающе смотрел на Корсакова. Вместо ответа тот подошел к впавшему в кататоническое состояние караконджулу и оценивающе взглянул на пламя.

– Корсаков, вы что задумали? – подозрительно спросил полковник, но было поздно. Владимир толкнул существо вперед, в пламя, и сам бросился следом. В последний момент огонь расступился, пропуская караконджула сквозь себя. Корсаков обнял тварь и буквально ввалился вслед за ней внутрь зеленого кольца. Спину и пятки обожгла дикая боль. Караконджул, а за ним и Владимир рухнули по ту сторону защитного пламени. Корсаков с шипением покатился по земле, сбивая с себя огонь.

– Владимир Николаевич, вы з розуму сошли? – вскричал Горегляд, оставшийся снаружи.

– Честное слово, если бы мне платили каждый раз, когда кто-то задает этот вопрос… – проворчал Корсаков, поднимаясь и осматривая спину и ноги. Вопреки ожиданиям ущерб оказался не таким уж страшным. Щегольский сюртук смог уберечь хозяина от серьезных ожогов, хотя для появления в приличном обществе уже не годился.

– Умно придумано, – одобрительно заметил полковник. – Если не считать того, что вы теперь один на один с призвавшим караконджула, Корсаков.

– Думаю, я справлюсь, – отозвался Владимир, разглядывая вход в башню.

– Только помните – вы обещали мне его живым, – напомнил жандарм с интонацией, не оставляющей никаких сомнений в дальнейшей судьбе Корсакова, если он посмеет ослушаться.

– Пожелали бы лучше удачи, – поморщился Владимир, поднимая с земли караконджула.

– Удачи! – к его удивлению, отозвался полковник.

– С Богом! – эхом вторил ему Горегляд.

* * *

Спускаясь по винтовой лестнице, Владимир невольно задумался о превратностях восприятия. На протяжении нескольких дней, а если вспоминать Болгарию – то и лет, караконджул оставался для него источником ночных кошмаров, загадочным и неуловимым противником, скрывающимся за каждой тенью. А теперь Корсаков толкает опутанное цепями беспомощное существо перед собой, чтобы не угодить в очередную ловушку. В иных обстоятельствах он даже позволил бы усмехнуться над иронией происходящего, но не в этот раз. Их шаги гулким эхом отскакивали от лестничных сводов – не лучшая маскировка, однако Владимир не сомневался, что обитатель башни узнал о его визите, стоило им с тварью миновать огненное кольцо. Подтверждение он получил очень скоро.

– Я все гадал, когда ты придешь. Пожалуй, в какой-то момент это стало неизбежно, – донесся до него знакомый голос, когда Корсаков и караконджул достигли подножия лестницы. И хотя все сомнения Владимир оставил в старом фамильном доме на Большой Дворянской, окончательное понимание, кто же на самом деле ждет его в подземелье, отдалось в груди глухой болью.

Они с тварью оказались в длинном подвальном зале с покатым потолком. Помещение освещали факелы, вставленные в старые чугунные кольца на стенах. Вопреки ожиданиям зал больше напоминал тайный кабинет его отца, чем логово темного колдуна. В дальнем конце – письменный стол с удобным креслом, на нем – книги и бумаги в идеальном порядке. Хрустальный кувшин с вином. Ваза с фруктами. Истинное предназначение выдавали медный круг, вмурованный в пол и окруженный письменами цвета запекшейся крови, да источающий ставшее знакомым зловоние котел. Владимир оттолкнул караконджула в сторону – и взглянул в глаза человеку, беззаботно восседающему на столе напротив. Облачен он был в дорогой черный костюм свободного покроя. Седые волосы безукоризненно зачесаны назад. В руке лениво покачивался винный бокал.

– А ты ведь даже не удивлен, – с легкой обидой заключил Михаил Васильевич Корсаков. – Жаль, я думал, мне удалось закрутить неплохую интригу. Когда ты догадался?

– Этой ночью, когда вновь пережил воспоминания из Болгарии, – ответил Владимир. – Ведь ты единственный, кто связывал те события и нынешний спектакль, что разыгрался по твоей воле в Смоленске. Когда я это понял, все встало на свои места.

– Расскажешь? – заинтересованно спросил дядя, пригубив вино.

– Если хочешь, – пожал плечами Корсаков. – Перед смертью Юсуф обмолвился, что у него остался «союзник среди вас». Возможно, речь шла об армии или даже ближайшем окружении, но потом я вспомнил, что говорил отец про твои отлучки за линию фронта. Мы-то думали это твой авантюризм гонит тебя в рейды по турецкой территории. Но сейчас я уверен, что во время одной из них вы и сговорились с Юсуф-беем. Он запустил цепочку событий, следуя за тварью. Якобы отправившись в погоню, но на самом деле – приглядывая. Направляя. Когда караконджул достиг пещерного храма, ты же должен был проследить, что отец проглотит наживку. Вот только он оставил тебя в Тырново. Тогда Юсуф дал себя обнаружить и присоединился к нашему отряду для того, чтобы удостовериться в успехе своей твари. Или закончить работу за нее. А ты остался в тылу, вне всяких подозрений. Я в чем-то не прав?

– Пока все более-менее точно, – не стал отпираться Михаил.

– Что касается Смоленска, то ты сам дал мне все ключи, – продолжил Владимир. – Ты вернулся из поездки за неделю до меня, одновременно с первым убийством в городе. Его пришлось совершить потому, что зелье, продлевающее жизнь твоему гомункулу в человеческом теле, еще не было готово. Соответственно потребовались сердце и печень. Это поддержало существование твоего слуги, но тебе все равно нужны были ингредиенты – и ты забрал их из лаборатории, когда, якобы из вежливости, заглянул в Корсаково. К этому моменту предыдущее тело пришло в негодность, и ты выпустил тварь в катакомбы, через которые она нашла новую оболочку. Купца из Рославля. Но цепочка из трупов, начавшаяся еще в Витебске, привлекла к вам ненужное внимание – и по следу увязался Горегляд, который выследил купца Баранова и попытался изгнать из него караконджула…

– Вообще-то существо лучше называть гончей Раката, но это так, придирка, – вставил фразу Михаил.

– Как угодно, – отмахнулся Владимир. – Важно, что твой слуга снова остался без тела, однако ему повезло прицепиться к случайной свидетельнице. Но ты… Ты испугался, когда узнал, что мы с Кудряшовым близки к поимке Горегляда. Христофор Севастьянович не стал бы открываться перед околоточным, тот просто не поверил бы ему. Но я… Я бы его выслушал. И, лишившись столь удобного подозреваемого, вновь начал бы размышлять. А зная даты твоего визита в Витебск, сопоставил бы их с историей Горегляда. Поэтому и понял, что единственный твой шанс выпутаться – это вовремя исчезнуть и бросить тень на кого-то из близких. Твой выбор пал на Верне. В предательство матери или помешательство отца я бы не поверил, а вот слуга – вполне удобный кандидат. И я почти попался на удочку, особенно после твоей внезапной «гибели».

– Да, в тот момент это показалось мне хорошей идеей. Но что же меня все-таки выдало?

– Да ничего, на самом деле. Просто в центре мозаики, в которую медленно складывалось мое расследование, образовалось пустое пятно, которое мог заполнить только ты. Никто другой не смог бы разыграть этот спектакль. И тогда я вспомнил старый добрый принцип: не спеши предполагать, что человек мертв, пока не увидел тела. Кого ты прикончил вместо себя?

– Дворецкого, – скривился дядя. – Этот неуклюжий болван меня порядком утомил. Что ж, браво! Видимо, я недооценил тебя. Для меня ты так и остался нескладным маленьким балбесом, который вечно прячется за отца и брата. Извини, признаю, что ошибался.

– Не нужны мне твои извинения! – крикнул Корсаков. – Лучше скажи зачем? Как ты мог предать свою семью?!

– Какой банальный вопрос, – фыркнул Михаил. – Просто так это и не объяснишь. Если вкратце – я встретил одного человека, который открыл мне глаза на истинное положение вещей. Вся эта благоглупость, которой нас учили с детства, что потусторонние силы – это лишь неразумная стихия, была ложью. – В его глазах загорелся фанатичный огонек, которого Владимир никогда не видел раньше. – Мне было явлено обратное. У этих сил есть разум и воля. Когда они говорят с тобой – ты подчиняешься. Или перестаешь существовать. Но пока ты не увидишь это своими глазами – все равно не поймешь, о чем я говорю…

– И это все? Ради этого ты свел с ума моего отца? Убил моего брата?

– Я же говорил, не поймешь. Возможно, если бы ты не перешел дорогу нашему обществу, у тебя был бы шанс увидеть все своими глазами…

– Обществу?

– Ну да, – подтвердил дядя. – Клуб единомышленников, так сказать. Объединенных общей верой и целями. Я, между прочим, ценными знаниями с тобой делюсь. Ради них твой знакомый полковник даже лично примчался в Смоленск. И, уверен, приказал тебе взять меня живым.

– Я пока еще раздумываю, слушаться мне его или нет, – раздраженно ответил Владимир. – И кто же входил в этот круг по интересам? Юсуф? Кто-то из тех, кого мне удалось остановить?

– Юсуф – да. Его потеря стала для нас ударом. Но его план, между прочим, сработал. Только вместо моего брата поводом для раздора на конклаве стал он сам. Что же до твоих так называемых успехов, то нет. Ни один из них не был посвящен в тайну нашего существования. Просто пешки, послушно выполнившие волю игрока. Что же до моих драгоценных родичей, то зря ты меня обвиняешь. Тут, мне кажется, у нас куда больше общего.

– Общего?! С тобой?! – прорычал Владимир.

– Вот только не говори, что тебе никогда не казалось, что тебя обделили в этой жизни! – усмехнулся Михаил. – Что все самое лучшее, что могло достаться тебе, забрал кто-то другой. Просто потому, что родился раньше. Славу. Уважение. Власть. Николаю досталось все. Первенец! Глава семьи! Всеми любимый и уважаемый! Меня же ждали только остатки с барского стола да перспектива провести всю свою жизнь в тени старшего брата. Поэтому, прошу, не стоит кривить душой передо мной – ты очень хорошо меня понимаешь. Можно сказать, я даже оказал тебе услугу. Освободил тебя от груза, с которым мне пришлось прожить пять десятилетий. Неужели ты сам никогда об этом не задумывался?

«Нет! – хотел крикнуть Корсаков. – Я ни капли не похож на тебя!» Рвануться вперед, ударить по усмехающейся физиономии, растоптать, растерзать, разорвать в клочья, как это происходило с жертвами караконджула. Но Владимир понимал, что эти мысли лишь отчасти принадлежат ему. А еще он вновь вспомнил слова отца. Те, что были сказаны в пылу ссоры, но от этого не утратившие своей безжалостной правдивости.

«Не смей врать себе. Не важно, задал ли тебе кто-то вопрос или ты задался им сам, но ты должен задуматься и честно на него ответить. Хотя бы для самого себя».

Владимир проглотил рвущийся из груди крик. Закрыл глаза. Глубоко вдохнул и с шумом выдохнул. А затем посмотрел на Михаила и ровным голосом ответил:

– Я мог сколько угодно обижаться на брата и отца. Это правда. Но не проходит ни дня, ни часа, ни минуты, чтобы я не мечтал – от всего сердца, от всей души, отчаянно – увидеть их вновь, живыми и здоровыми. Ты не оказал мне услугу. Ты проклял меня до конца дней искать каждого, кто стоит за тобой. Кто дергает тебя за ниточки. Кто нашептывает ядовитые слова тебе в ухо. Однажды я найду их – и заставлю заплатить. Каждого и сполна. Ни один не скроется от меня. Ни они, ни ты.

– Я и не намерен скрываться, – довольно улыбнулся Михаил, словно только и ждал этого ответа. – Скрываются проигравшие. Я же – на стороне победителей. А потому…

Дядя молодцевато спрыгнул со стола и извлек из-за него пару сабель, в которых Корсаков мгновенно опознал любимое оружие из коллекции Михаила. Они уже сходились в бою – совсем недавно, каких-то несколько дней назад, в фехтовальном зале.

– Уважишь старика? – азартно спросил дядя и швырнул одну из сабель Владимиру. Тот поймал оружие в воздухе и молча вытянул лезвие из ножен.

– Глупо! – шепнула тень Петра. «Глупо!» – сказали бы отец, мать, Жорж, Горегляд, жандармский полковник – да любой здравомыслящий человек. Глупо соглашаться на дуэль с непобедимым фехтовальщиком. Корсаков уже знал, что дядя не просто так предложил ему потренироваться перед своим исчезновением. Нет, Михаил уже тогда представлял, что рано или поздно может сойтись в схватке с племянником, а потому специально оценил силы будущего противника. Но советчиков сейчас не было рядом. А Корсаков – и злое, голодное существо, таящееся глубоко внутри него – хотели одного и того же. Под ироничным взглядом дяди Владимир проверил заточку, крутанул саблю в руке и двинулся навстречу противнику. Михаил не заставил себя ждать.

Они сошлись в центре зала. Атаку начал Корсаков. Внутри него кипела ярость – но не горячая, ослепляющая, ведущая к ошибкам. Нет, это было холодное и расчетливое чувство. Стремление остаться в живых – и причинить врагу как можно больше боли. Михаил, ожидавший безрассудных широких взмахов саблей, поначалу опешил. Владимира сейчас сдерживало лишь понимание, что дядя также нужен им с полковником живым – иначе след, ведущий к его покровителям, оборвется. Ну и приходилось помнить, что Михаил куда более опытный противник. В результате их дуэль напоминала схватку кобры и мангуста. Они сходились и расходились, кружа по центру зала. Владимир старался зацепить противника, оставить как можно больше болезненных порезов, чтобы измотать и заставить сдаться. Его дядя стремился нанести один удар – зато смертельный.

Михаил, начавший дуэль с презрительной усмешкой, быстро изменился в лице. Вместо легкой победы над неумелым щенком, он сошелся с противником, который мало в чем уступал ему самому. Дядя попытался поймать Владимира «адской четверкой» – коварным польским ударом снизу вверх, однако сам едва не напоролся на хлещущий выпад. Михаил снова атаковал, на этот раз с уклончивым маневром – вместо прямого выпада он резко шагнул влево, надеясь обойти защиту Владимира. Но тот резко уклонился, выставив лезвие перед собой, готовый как отразить следующий удар, так и атаковать самостоятельно.

– Ты сам научил меня этому финту, – притворно извинился Корсаков.

– После нашей тренировки я уж было подумал, что ты все позабыл, – усмехнулся дядя. – Рад был ошибиться.

Еще не закончив предложения, он скользнул своей саблей по клинку противника, почти уколов его. Владимир отскочил назад, уходя от удара, а затем отбил лезвие в сторону и контратаковал сам. Он понимал, что его единственный шанс – не дать противнику даже долю секунды передышки. Владимир воспользовался замешательством дяди и нанес серию молниеносных ударов, один из которых разорвал рубашку и окрасил белую ткань алым. Кровь, брызнувшая с острия сабли, оставила тонкую полоску на каменном полу.

– Неплохо, – азартно прорычал Михаил. Он попытался сказать что-то еще, но Владимир понял, что дядя пытается вновь отвлечь его, и не поддался. Вместо этого он резко рванул вперед, сокращая дистанцию и одновременно нанося удар. Сабля обрушилась на противника широкой дугой. Лезвия сошлись с оглушительным лязгом. Владимир почувствовал, как клинок врага дрожит под его натиском, но дядя не сдал позиции.

Внезапно Михаил изменил тактику. Вместо очередного удара он вложил всю силу в рывок, пытаясь увести саблю Владимира вбок. Но тот удержал клинок и, ловко развернувшись, провел неожиданный боковой удар. Лезвие Владимира оставило глубокую царапину на плече дяди, и тот, охнув, отступил.

Михаил, пошатнувшийся от удара, выпрямился, бросив на Владимира долгий, тяжелый взгляд. Его лицо исказила ухмылка – злобная и торжествующая.

– Очень неплохо! – прохрипел дядя, прижимая руку к окровавленному плечу. – Пожалуй, ты заслужил, чтобы с тобой перестали играть.

Словно в подтверждение своих слов Михаил резко перешел в наступление. Его сабля сверкнула в слабом свете факелов, размытым пятном ринувшись в сторону Владимира. Корсаков едва успел отразить удар. Потом второй. Третий.

Дядя стал опасно напористым. Каждый его выпад был точен и рассчитан, каждый удар отдавался болезненной вибрацией в запястьях Владимира. Он понимал, как с каждой секундой теряет контроль над ситуацией. Михаил тоже почувствовал его слабость. В глазах дяди Корсаков прочитал предвкушение очередного триумфа.

– Ты слишком медлишь, Володя, – прошипел Михаил, резко замахиваясь.

Сабли мелькали в воздухе со все возрастающей скоростью, звонко сталкиваясь и высекая искры. Однако опыт начинал брать свое. Владимир уступал Михаилу пространство, шаг за шагом пятясь назад. Вскоре острие дядиной сабли полоснуло его по плечу – и лишь отчаянный пируэт позволил ему уйти от следующего удара.

Довольная улыбка вернулась на лицо Михаила. Он все больше и больше кружил вокруг молодого соперника, путая его ложными финтами и ударами из неожиданных позиций. Поединок неуклонно двигался к единственному возможному завершению. Владимир отступал, чувствуя, как напрягаются легкие. Плохая позиция, слишком близко к стене. Он пытался перехватить инициативу, но Михаил давил без остановки, как волк, подгоняющий загнанную добычу. Следующий удар обрушился сверху столь быстро, что Владимир едва успел вскинуть саблю и остановить его. Оружие столкнулось с такой силой, что лезвие дядиной сабли вгрызлось в сталь клинка Корсакова. Михаил вошел в клинч. Владимир не мог высвободить свою саблю. Он хотел бы ударить Михаила кулаком в бок, но знал, что, сняв левую руку с рукояти, не сможет сдержать натиск противника. Он попытался пнуть Михаила, но дядя предвидел это и опередил его, ударив носком сапога ему в голень. От острой боли Владимир пошатнулся и уперся спиной в кирпичную кладку. Острие дядиной сабли чиркнуло по стене, почти достигнув головы Корсакова. Михаил усмехнулся и надавил сильнее. Он считал, что уже победил, и спасти Корсакова может только чудо.

Чуда не потребовалось. Корсакову удалось удивить врага. Он резко сместил усилие на рукоять, пропустив Михаила мимо себя, а затем со всей силы впечатал гарду в дядин нос. Раздался отвратительный треск, за которым последовал отчаянный вопль. Дядя отпрянул, зажимая окровавленный скошенный нос свободной рукой.

– Поди, не ожидал ты такого, а? – издевательски осведомился Владимир, дерзко отбросив в сторону свой клинок.

Михаил зарычал и вновь бросился в атаку, вздымая саблю над головой. Раздался оглушительный грохот – и дядя вновь закричал от невыносимой боли. Оружие со звоном выпало из его изуродованной попаданием пули руки. Следом рухнул, зажимая хлещущую из развороченного запястья кровь, сам Михаил.

Владимир опустил дымящийся ствол револьвера, который он перед выстрелом извлек из кармана сюртука, и шагнул вперед, наступив на простреленную руку врага. Пинком второй ноги он подбросил вверх дядину саблю, перехватил ее левой рукой – и обрушил на медное кольцо в окружении ритуальных символов. Металл звякнул о металл. Медь проиграла стали. Круг разомкнулся.

– В чем твоя ошибка? – громко, чтобы перекрыть жалобные стоны дяди, спросил Корсаков. – Ожидать, что я буду честно драться с шулером!

За спиной нечеловечески взвыл караконджул. Черная жижа извергалась из его глаз, носа и рта, с шипением падая на пол и испаряясь. Тело, некогда принадлежавшее Авдотье Макеевой, сотрясали жуткие, ломающие кости конвульсии, похожие на пляску святого Витта.

– Знакомое зрелище? – не удостоив умирающего караконджула взглядом поинтересовался у дяди Корсаков. – Хотя… Нет, откуда тебе знать? Тебя же не было в той пещере! Ты предал близких и решил оставить руки чистенькими. Но твой слуга может быть сколь угодно неуязвим, пока не удастся разрушить заклинание, его призвавшее. Юсуф использовал четки, ты – ритуальный круг. Надежнее, но результат вышел тот же.

Он присел рядом с распростертым Михаилом Васильевичем и процедил:

– Позволь, задам вопрос еще раз: зачем? Почему именно сейчас? Для чего тебе потребовался спектакль с посланием блудному сыну и тварью в Смоленске?

– Мне приказали, – простонал дядя. – Сказали, что тебя нужно убить. Они считали твое спасение после предыдущей встречи с гончей Раката счастливой случайностью, аномалией. Поэтому решено было использовать ее еще раз. Они были уверены, что ты не сможешь пройти мимо, если поймешь, что кто-то вновь повторяет болгарские убийства – и оказались правы. Они отдали мне зародыш гончей, объяснили, как его питать по дороге, и велели выпустить в Смоленске, чтобы завлечь тебя.

Михаил Васильевич застонал и скривился от боли.

– Поверь, ты мне всегда нравился. Я пытался объяснить им, что ты не представляешь угрозы, но они были неумолимы.

– Возможно, стоило начать именно с этой фразы, а потом уже переходить к тому, какую услугу ты мне оказал, убив моего брата, – с мрачной усмешкой заметил Владимир. – Что это за «они» такие? Где ты с ними встречался? Кто принимал решения за тебя? И безликое общество меня, прости, не устроит. Мне нужны имена.

– В Будапеште. Там мне дали гончую и велели вернуться обратно. Но я не знаю имен! Мы были в масках, всегда в масках!

– В таком случае зачем мне оставлять тебя в живых? – жестко спросил Корсаков.

Он вновь вскинул револьвер, нацелив его на голову Михаилу, и взвел боек. Однако вместо выстрела зал наполнился эхом грозного окрика:

– Корсаков!!!

Владимир и Михаил синхронно обернулись к лестнице в подземелье. Из нее, чуть согнувшись под низким потолком, появился полковник. Он невозмутимо осмотрел зал, а затем, присмотревшись к дяде и племяннику, привычно осклабился:

– Согласен, в следующий раз мне стоит быть конкретнее. Владимир Николаевич, мне кажется, у нас был уговор? Будьте так любезны, опустите револьвер. Пока я не разозлился.

Владимир перевел взгляд с него обратно на Михаила. Внутренний голос продолжал шептать: «Стреляй. Он это заслужил. Ты обещал матери, что отомстишь за отца и брата. Этот трус не заслуживает жизни. Стреляй!»

– Я понимаю, что вы чувствуете. – В голосе жандарма появились вкрадчивые нотки. – Но, если мы хотим выяснить, кто стоит за предательством Михаила Васильевича и за всеми событиями последних лет, он нужен мне живым.

– Владимир Николаевич, – пробасил за его спиной спустившийся следом Горегляд, мгновенно заполнивший собой значительную часть зала. – Не стоит. Тьфу на него! Не бярыце гр эх на душу!

Михаил молчал. Он верно понял, что любая попытка открыть рот и попытаться защитить себя может стоить ему жизни. Разумным выходом оставалось только молчание. Он потупил взор, сотрясаемый мелкой дрожью.

Хотя на самом деле прошло не дольше нескольких секунд, Владимиру показалось, что он раздумывал целую вечность. Наконец он аккуратно вернул боек на место и опустил револьвер.

– Благодарю, – проскрипел полковник.

– Только у меня к вам будет просьба, – тихо сказал Корсаков, отступая от дяди и пряча револьвер в карман. – Когда до него доберутся ваши заплечных дел мастера, вы уж скажите, чтобы они не сдерживались.

– Какой ты все-таки болван. – Насмешливость вернулась к Михаилу, стоило непосредственной опасности отступить. – Никто не будет меня пытать. Я слишком ценен. Нет, меня разместят в каком-нибудь комфортном дворце, будут отменно кормить и поить дорогим вином. Не так ли, господин полковник?

Жандарм не ответил сразу. Вместо этого он задумчиво профланировал к лежащему на полу пленнику. Разглядывая его, как неприятного, но любопытного жука, полковник внезапно поставил ногу на кисть мужчине. Туда, откуда несколькими секундами ранее убрал ступню Владимир.

– Кажется, вы путаете меня с какой-то другой богадельней, Михаил Васильевич, – с ухмылкой произнес жандарм. – А что до замечания вашего племянника, то у меня нет заплечных дел мастеров. Предпочитаю общаться со столь важными гостями самолично.

С этими словами он надавил на руку пленнику, отчего зал вновь наполнился отчаянным воплем. Горегляд поморщился – Владимир так и не понял, что вызвало у здоровяка большее отвращение: страдания Михаила или удовольствие, написанное на лице полковника.

– Пойдемте отсюдова, Владимир Николаевич, – пробормотал он, положив тяжелую руку на плечо Корсакова.

XXII

Смоленск, июнь 1881 года

Поезд, окруженный клубами дыма, солидно ухая, подполз к краю платформы и остановился. Пассажиры высыпали на дебаркадер, спеша по своим делам или обнимаясь с близкими, что пришли их встретить. Мало-помалу перрон начал пустеть. Последними на подножку вагона вышли Корсаковы – Николай и Милица.

Владимир и Жорж подскочили к ступенькам одновременно. Сначала помогли спуститься отцу, затем Корсаков подал руку матери. Хоть он и понимал, что надежда иррациональна, но все равно еле-еле сдержал слезы, взглянув в глаза Николаю Васильевичу. Почему-то он ждал, что события последних дней, поимка предателя и изгнание караконджула помогут отцу оправиться, побороть перенесенную травму и склеить рассудок обратно из сотен и сотен осколков. Но ошибся. Николай Васильевич по-прежнему взирал на мир благостно-рассеянным взглядом блаженного дурачка.

– Значит, все кончено? – спросила Милица.

– Куда там! – закатил глаза Владимир. – Все только начинается. Но одна страница уже точно перевернута. – Он украдкой посмотрел на Жоржа и продолжил: – Хотя вам по-прежнему грозит опасность, по крайней мере, я уверен, что оставляю вас в надежных руках.

Старый камердинер смутился, но постарался не подать вида. Четверка медленно двинулась к экипажу, ждущему за пряничным зданием вокзала на разъезжем кольце.

– Я недолюбливала Михаила, но мне и в голову не могло прийти, что он способен на такое, – печально сказала мать.

– Как и мне, – подтвердил Владимир.

– Не сочти мои слова жестокими, но, возможно, ты совершил ошибку, оставив его в живых.

– Он… Знает… – внезапно проговорил Николай. – Тех, что таятся… Что ждут… За дверью…

Владимир с матерью остановились, ожидая продолжения, но Корсаков-старший лишь задумчиво улыбнулся, вновь замкнувшись в себе.

– Не знаю, говорил это отец осознанно или нет, но я согласен с ним, – сказал Владимир. – Если дяде что-то известно, то полковник вытащит это на свет божий. И, зная жандарма, данный процесс будет весьма болезненным.

– Но стоило ли отдавать его Шестой экспедиции? – спросила мать. – Ты уверен, что они поделятся с тобой своими находками?

– Конечно, но так, чтобы это было выгодно им, – усмехнулся Корсаков. – Однако альтернативой было бы запереть Михаила в наших подвалах и пытать самостоятельно.

Милица бросила на сына выразительный взгляд, свидетельствующий о том, что идея не кажется ей такой уж отвратительной.

– К тому же я тоже не буду сидеть без дела, – не обратил на нее внимания Владимир. – У меня остались две ниточки, которые могут привести меня к тем, кто стоял за дядей. Отцовские записи и конклав в Венеции этой осенью. Может статься, что я доберусь до них раньше, чем жандармы.

Они подошли к открытой коляске. Жорж занял место на козлах рядом с кучером, а Корсаков помог забраться на сиденья матери с отцом.

– Ты не едешь? – спросила Милица.

– Буду к ужину, – пообещал Владимир. – У меня остались кое-какие дела в городе.

* * *

Прошедшие несколько дней полковник провел в Смоленске, деятельно доказывая всем, от губернатора и полицмейстера до преосвященного и редакторов газет, что в вверенном им городе не случилось ровным счетом ничего необычного. Жандарм был столь убедителен, чередуя лесть с вежливыми угрозами, что к концу недели все власть имущие пребывали в полной уверенности, что никаких убийств, погонь и загадочных исчезновений не произошло. Но главное – они согласились употребить свою значительную власть, дабы заставить сомневающихся горожан в это поверить.

Корсаков предоставил городской особняк на Большой Дворянской в полное распоряжение полковника и Горегляда, которому после полицейского рейда все равно было некуда идти. Именно их Владимир и отправился навестить, тем более что оба планировали вскоре покинуть Смоленск.

Перед возвращением Жорж со слугами из загородной усадьбы привел городской дом в порядок – отмыл оставшуюся кровь, заменил разбитые окна, снял с петель простреленные двери и сделал все возможное, чтобы устранить следы жутких событий, произошедших за последнюю неделю. Полковник оккупировал весь второй этаж, Горегляд – одну-единственную комнатушку на первом.

Христофор Севастьянович ждал Владимира в саду. Он с довольным видом наблюдал, как по траве разгуливает Серый. Пока что неуверенно и с легкой хромотой, но уже вполне бодро. Завидев Корсакова, пес подошел к нему, деликатно обнюхал протянутую руку и приветственно вильнул хвостом.

– Вы ему нравитесь, Владимир Николаевич, – заметил Горегляд.

– Еще бы, – проворчал Корсаков. – Зря я, что ли, всю неделю таскал ему угощения из лучших мясных лавок. Как он?

– Как видите, заметных переломов вроде нет, хотя досталось ему порядочно. Ну да ведь не зря говорят, «заживает как на собаке». Все с ним будет хорошо.

– Я рад. – Корсаков потрепал пса по холке, уселся за садовый столик и предложил Горегляду сделать то же самое. – Не надумали задержаться?

– Нет, Владимир Николаевич, и так меня долго дома не было. Делов небось накопилось. Это ж вы можете привередничать и выбирать, кому помогать. А у меня долг – заботиться обо всем городе.

– И на конклав, значит, не поедете?

– Да кому ж я там нужен! – хохотнул Христофор Севастьянович. – Нет, для этих ваших собраний я мордой не вышел. Но вы уж донесите им, с какой бедой мы можем столкнуться. И постарайтесь, чтобы вас услышали.

– Постараюсь, – пообещал Корсаков.

– И вот еще что. – Горегляд понизил голос. – Не хотел говорить при этом вашем синемундирном. Но смотрите, какая штука получается… С вами не все ладно.

– Как это? – спросил Корсаков, хотя прекрасно знал ответ.

– Да вы и сами догадываетесь, чать, не дурак. – Христофор Севастьянович оставался смертельно серьезен. – Я сразу этого не заметил, а зря. Но чем дольше об этом думаю, тем меньше сомневаюсь. Хворь в вас сидит. Черная, что безлунная ночь. И хоть именно она спасла меня от караконджула, намерения у нее недобрые. Если бы я знал, как вам помочь – не задумался бы ни на мгновение. Но такие вещи мне неподвластны. А значит, придется вам сражаться с этой бедой самому. Главное – не поддавайтесь ей. Как бы она ни убеждала, как бы ни соблазняла. Вы добрый человек. Я это бачу, и Серый чует. Но то, что в вас сейчас сидит – чистое зло. Коль дадите слабину, оно вас поглотит. Разумеете?

– Возможно, – уклончиво ответил Владимир.

– Дело ваше, – пожал плечами Горегляд. – Но вы бы подумали еще вот над чем. Жандарм этот видит вас насквозь. Это ж он вернул вас обратно, когда хворь вас изнутри чуть не одолела. А раз так – то какой силищей он обладает? И для чего хочет ее употребить? Вы уж его опасайтесь.

– Хорошо, – согласился Корсаков, не зная, что еще сказать.

– Ну вот и славно. – Христофор Севастьянович неуклюже поднялся из-за стола и свистнул Серого. – А мы пойдем, пожалуй. Пора нам домой.

– Я куплю вам билеты.

– На поезд, что ли? Такой образине, да с волкодавом? Нет уж, мы своими ножками. Да и мир не без добрых людей, подвезет какой-нибудь мужичок на телеге или рыбак на плоту. Бывайце, Владимир Николаевич. Заглянете к нам в Витебск – уж потрудитесь навестить.

– Обязательно! И спасибо вам за все, Христофор Севастьянович. – Корсаков протянул ему руку. Горегляд крепко ее пожал, развернулся и двинулся прочь. Владимир проводил его с Серым до порога, а потом стоял на крыльце и смотрел, пока человек-гора и его верный пес не скрылись за поворотом.

* * *

Корсаков уже собирался вернуться обратно в дом, когда увидел знакомую фигуру, возникшую из ниоткуда напротив особняка Энгельгартов. Петр, в своей излюбленной лениво-расслабленной позе, что Владимиру так и не удалось полностью скопировать, привалился к деревцу и разглядывал крыльцо, словно на него вот-вот должна была выйти возлюбленная его юности.

– Откровенно говоря, я думал, ты меня покинешь после того, как я разоблачил виновника твоей смерти, – вполголоса, чтобы не привлекать внимания, заметил Корсаков, подойдя к брату.

– А что, ты почувствовал облегчение? Освободился от груза вины? – иронично покосился на него Петр.

Покопавшись в своих мыслях, Владимир ответил:

– Нет.

– Тогда и нет повода удивляться моему присутствию. Или, как мы уже выяснили, возможно, даже не моему. Скажи, слова Горегляда о сидящей внутри тебя хвори не поколебали твоего желания… Как там ты выразился в Москве? Обратить ее в оружие против наших врагов?

– Я все еще держу этот дух в узде, – ответил Владимир.

– Правда? – ухмыльнулся брат. – А по рассказу Христофора Севастьяновича, он некоторое время держал в узде тебя, пока не вмешался полковник. Который мало того, что распознал твою одержимость, так еще и загнал дух обратно в маленький неизведанный уголок твоего сознания, где дух привык обитать.

– Я больше не утрачу контроль, – твердо пообещал Владимир. – А вот познания полковника действительно все больше меня беспокоят.

– О, поверь, у тебя куда больше поводов для беспокойства, – серьезно сказал Петр. – Ты стараешься гнать от себя эти мысли, но не можешь от них избавиться. Иначе зачем бы тебе понадобился я, чтобы вновь их озвучить?

– О чем ты? – спросил Владимир, хоть и понимал, что это излишне. Перед ним стоял не брат. Петр лишь воплощал собой ту часть его разума, где Владимир старался закрыть свои страхи, боль, вину и мысли, слишком опасные для того, чтобы выразить их вслух.

– Хочешь услышать это от меня? – насмешливо спросил брат. – Что, позволь просветить тебя. Теперь ты помнишь, что на самом деле произошло в Болгарии. А произошло следующее – ты умер. Рухнул с утеса, промерз до костей и получил пулю в придачу. С таким, уж пардон, не живут. Однако наш теперь глубоко не уважаемый дядя нашел тебя живым и здоровым. Ни единой царапины. Как так получилось?

– Дух, что по ошибке призвал Юсуф, спас меня, – внезапно охрипшим голосом ответил Владимир.

– Исключительно по доброте душевной, конечно же? – прошипел Петр. Тень брата больше не язвила – она была в гневе. – И таким полезным даром еще наградил! Вот только ты знаешь, какую плату он хочет взамен…

– Говорю же, я не дам больше этому случиться, – уже не так уверенно возразил Владимир.

– Как скажешь. Только я ведь не поэтому завел разговор. И не это ты боишься услышать. Но выбора у тебя нет – слушай. Ведь однажды тебе придется найти способ изгнать из себя этот дух – иначе и твои близкие, и весь наш мир будут подвергаться страшной опасности. Так вот вопрос: если тебе это удастся, то что станет с тобой? Ведь все эти годы ты, братишка, жил взаймы. И рано или поздно придет час расплаты.

– Сударь, вы здоровы? – раздался рядом чей-то чужой голос. Корсаков заморгал и наконец обратил внимание, что рядом с ним остановился городовой. На лице служаки читалось неподдельное беспокойство. Еще бы – стоит молодой человек посреди Большой Дворянской и бормочет что-то себе под нос с испуганным видом.

– Благодарю, любезный, просто задумался, – со всем возможным спокойствием ответил Владимир. – Не стоит беспокойства.

– Уверен? Уверен, что не стоит? – расхохотался Петр за спиной городового. Образ брата принялся плыть, будто растопленный свечной воск, пока не сменился воспоминанием о том, каким Владимир видел его последний раз – грязным, измученным, с головой, вывернутой под неестественным углом.

* * *

Полковник появился под вечер. Выглядел он слегка усталым, но в целом довольным.

– Горегляд нас покинул? – уточнил жандарм, по-хозяйски устраиваясь в бывшем кабинете Михаила Васильевича. – Жаль. Хотел бы с ним еще потолковать напоследок. Ну да ладно, думаю, шанс еще представится. А вам, по лицу вижу, до смерти хочется что-то со мной обсудить, не так ли?

– Не до смерти, конечно, но осталось несколько вопросов, – признал Владимир.

– В таком случае за вашей спиной, в серванте, покоится недавно открытая бутылка феноменально хорошего хереса. Будьте так любезны, разлейте на двоих. У Михаила Васильевича, как выяснилось, довольно недостатков, но во вкусе ему не откажешь.

– Кстати, о дяде, – начал Корсаков, поставив перед полковником его бокал. Он прекрасно знал, что пытаться передать ему что-то бесполезно. – Вы ведь все заранее знали? Поэтому и приехали в Смоленск?

– Мне льстит ваша уверенность в моем всемогуществе, но поверьте на слово, ваше семейство оставалось вне моих подозрений, – ответил жандарм. – Что лишь подчеркивает, насколько изобретательны и убедительны наши враги. Я не допускал и мысли, что они могут перетянуть на свою сторону одного из Кор – саковых. Это поистине путающее развитие событий.

– Думаете, они могут подобрать ключик к кому угодно?

– Как мы уже говорили, ваши слабости они уже знают. Любопытство и преданность семье. А значит, будьте готовы, что они вновь ими воспользуются. Забавно, кстати, что ваши слабости прямо противоположны тем, что они нашли у Михаила Васильевича. Но, возвращаясь к вашему вопросу – да. Агенты нашего врага могут быть повсюду, от городского дна до государственных министерств. Многие из них даже не понимают, на кого работают и не знакомы друг с другом, или с вашим дядей. Одни работают по собственной воле, другие – по незнанию, третьи – под угрозой смерти. Но ключик теневые кукловоды подберут к каждому.

– Даже к вам? – невинно поинтересовался Корсаков, пригубив бренди.

– Нет, – твердо сказал полковник. – У меня нет слабостей, которыми можно было бы воспользоваться. Привязанностей, что можно обратить против меня. Пороков, что мне требуется удовлетворять. Я живу ради долга. Оберегать державу и государя от тех угроз, что недоступны никому, кроме меня. Поэтому для врага я непроницаем.

Владимир видел, что жандарм не хвастается, не кривит душой, не пребывает в фанатичном неверии. Он говорил тем же спокойным и рассудительным тоном, каким перечислял бы сильные или слабые стороны врага или союзника. Сухая констатация фактов. Но Корсаков все равно усмехнулся и заметил:

– В таком случае мы с вами только что нашли вашу слабую сторону.

– Поясните. – Впервые за время их знакомства Владимир видел жандарма слегка обиженным.

– Долг перед царем и отечеством, – пояснил Корсаков. – Если враг придет к вам и решит подобрать ключик, то зайдет он именно со стороны вашего долга. И предложит что-то такое, от чего вы не сможете отказаться.

– Хм… – Полковник глубоко задумался. – Спасибо вам, Владимир Николаевич. Я никогда не рассматривал этот вопрос с такой стороны.

– Всегда к вашим услугам. – Корсаков допил бренди и встал из кресла. – Что ж, пожалуй, поеду в усадьбу. Я так понимаю, вы здесь закончили и завтра возвращаетесь в столицу?

– Именно, – кивнул полковник.

– В таком случае, если мой дядя расскажет что-то интересное, вы же не забудете со мной поделиться? – улыбнулся Владимир.

– Вы обижаете меня, Корсаков, – осклабился жандарм. – Конечно же, поделюсь. А вы не забудьте рассказать обо всем увиденном и услышанном на конклаве этой осенью. И держите ухо востро. Люди, направлявшие Михаила Васильевича, могут быть среди участников. Обратите внимание на тех, с кем он вел дела. Узнайте, каких взглядов он придерживался на собраниях. В чем старался убедить других. Это может нам помочь.

Владимир кивнул и, легонько постукивая тростью по полу, направился к выходу из кабинета. Не дойдя до порога, он остановился и обернулся обратно к полковнику с самодовольной ухмылкой:

– Позвольте вопрос? Вы же намеревались остановить меня в дверях и напомнить, что я чем-то обязан вам за помощь?

– Неужели я настолько предсказуем? – притворно изумился полковник. – Что вы! Никаких обязательств. Так, небольшая рекомендация. До конклава еще порядочно времени. Вы вполне можете выкроить несколько дней для того, чтобы навестить одного юного господина. Его зовут Николай Коростылев, и у него есть своя усадьба недалеко от Петербурга. Возможно, вы могли бы ему помочь в одном щекотливом вопросе. А пролил бы свет на вашего… Беспокойного соседа, назовем его так. Вы ведь понимаете, о чем я? Или действительно поверили, что разобрались с караконджулом самостоятельно, в сомнамбулическом состоянии? Вы же вернули память, как я и обещал вам тогда, в Москве. И теперь понимаете, как опасно делить тело и душу с чужаками.

Жандарм с довольным видом наблюдал, как самодовольство слетает с лица Корсакова. Владимир отчетливо понимал, насколько глупой оказалась попытка подловить полковника. Тому хватило одной фразы, чтобы поставить его на место и напомнить, что он видит Корсакова насквозь и знает даже те его тайны, о которых он не рассказывал ни одной живой душе.

– Если позволите совет, то не откладывайте этот визит на несколько месяцев, пожалуйста, – продолжил жандарм. – А то ведь я говорил вам отправиться в Смоленск еще в январе. Вы предпочли задержаться. И посмотрите, что из этого вышло. Доброй ночи, Владимир Николаевич.

«Сделка с дьяволом, – подумал Корсаков, закрывая за собой двери кабинета. – Я заключил сделку с дьяволом».

Полковник прислушался к удаляющимся шагам, а затем встал и подошел к окну. Он проводил взглядом Владимира, без оглядки спешащего прочь от особняка. Вдохнул ароматы теплой летней ночи. Поднял бокал, салютуя невидимому противнику, и тихо произнес:

– Ход за вами, господа! Вы уж меня не разочаруйте…