Глава 36

Сон стал моим врагом. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела либо демонов в масках-черепах, либо лицо Ноа, застывшее в тумане моих искалеченных воспоминаний. Поэтому я перестала спать.

Ночи превратились в бесконечный марафон по страницам украденного дневника Основателя. При свете единственной свечи, пока Уро дремал внутри моей тени, я впитывала запретные знания. Книга была пропитана горечью и холодом; она шептала, что власть — это всегда заемная сила. Что нельзя создать что-то из ничего, можно только отнять у другого.

Днем я была идеальной куклой. Ночью — одержимой мстительницей.

Мои глаза запали, кожа стала почти прозрачной, а пальцы постоянно были испачканы в чернилах. Я подкладывала под глаза больше белил, чтобы скрыть следы бессонницы, и продолжала свой спектакль.

Первым делом я занялась кулоном. Тем самым, простым, на кожаном шнурке, который Ноа подарил мне в Лиорене. Никто не считал его ценным, а просто дешевой безделушкой. Они не знали, что для меня в нем было больше смысла, чем во всей сокровищнице Элларона.

Я достала жемчужину. Она была крошечной, пульсирующей янтарным светом.

— Уро, — позвала я. Черная лента тени скользнула по моей руке. — Скрой её. Сделай так, чтобы ни один маг, ни один «глаз» во дворце не почувствовал. Сможешь?

Уро прикоснулся к жемчужине своим раздвоенным языком. Я почувствовала, как по комнате пронеслась волна магии. Демон окутал артефакт своей силой, вплетая его в структуру кулона. Теперь, даже если Король посмотрит на меня в упор, он увидит лишь кусок полированного камня.

Я надела кулон на шею. Жемчужина коснулась кожи, и на мгновение мне показалось, что я слышу тихий вздох. Ноа был здесь. Запертый, безмолвный, но он был со мной.

Моя месть Корнелиусу была тихой и ядовитой. Я знала, что он — такая же пешка, как и я. Его память была отшлифована отцом до блеска: он искренне верил в свою правоту, в свою великую любовь ко мне и в то, что он — центр вселенной. Но это не мешало ему быть мерзавцем.

Лишенный магических сил, Корнелиус компенсировал это надменностью и пороками. Он был самовлюбленным павлином, который считал, что весь мир обязан ему по праву рождения.

— Виолетта, ты снова выглядишь так, будто собралась в гроб, — бросил он за завтраком, не отрываясь от газеты. — Эти твои книги... Библиотекарь жалуется, что ты берешь самые мрачные тома. Тебе стоит больше уделять внимания своим обязанностям. Мы должны появиться на приеме у графа Морана завтра.

— Прости, дорогой муж, — я склонила голову, пряча за ресницами ледяную ярость. — Я просто пытаюсь найти ответы. Моя память всё еще... обрывочна.

— Забудь о памяти! — он резко отложил газету. — Есть только «сейчас». И сейчас ты — жена будущего короля. Постарайся соответствовать.

Я знала, что после этого завтрака он отправится к своей новой фаворитке — баронессе Лили. Он даже не скрывался, считая, что я слишком сломлена, чтобы заметить.

Я начала действовать через слуг. Пара слов, оброненных Элизе. Письмо, якобы случайно оставленное на столе. Слухи расползались по дворцу, как плесень. О том, что принц тратит казну на любовниц, пока в стране дефицит металлов. О том, что он груб с гвардейцами. О том, что за его надменностью скрываются комплексы.

Я подставляла его мелко, но методично. Спутанные бумаги в его кабинете, из-за которых он выглядел идиотом на совете. Сплетни о его ночных похождениях, дошедшие до самых консервативных советников Короля. Я хотела, чтобы его начали презирать. Чтобы его самодовольство стало его петлей.

Но неделю назад что-то изменилось. Сначала это была просто усталость. Я списывала её на ночные бдения над книгами. Затем пришла тошнота.

Очередным утром я едва успела добежать до фарфоровой чаши, прежде чем мой желудок вывернуло наизнанку. Тело дрожало, во рту стоял кислый привкус желчи.

— Ваше Высочество? — голос Элизы за дверью заставил меня вздрогнуть. Я вытерла губы холодным полотенцем. — Всё в порядке, Элиза. Просто... голова кружится.

Но в порядке не было ничего. Я посмотрела на себя в зеркало. Бледная, с лихорадочным блеском в глазах.

«Это просто истощение», — уговаривала я себя. — «Я слишком много отдаю Уро. Он выпивает меня».

Но Элиза, эта тихая гадюка, уже донесла. Она была глазами и ушами Корнелиуса в моих покоях.

Через час двери моей спальни распахнулись. Корнелиус стремительно переступил порог, за ним следовали двое: старый лекарь в тяжёлых очках и целитель в белых одеждах, от которого исходил едва уловимый аромат лечебных трав и магии.

— Виолетта, мне сказали, тебе плохо, — Корнелиус остановился у изножья кровати. В его голосе не было сочувствия, только раздражение. Еще бы, я ломала его планы на день. — Осмотрите её. Я не хочу, чтобы она упала в обморок на глазах у министров.

Лекарь проверил пульс, осмотрел зрачки. А затем вперёд вышел целитель. Он не касался меня руками. Он просто закрыл глаза и протянул ладонь ко мне.

Воздух в комнате словно сгустился. Я почувствовала, как Уро внутри меня замер, свернувшись в тугой узел.

Целитель открыл глаза. Его лицо, до этого бесстрастное, вытянулось от удивления. Он перевел взгляд с меня на Корнелиуса, затем снова на меня.

— Ну? — нетерпеливо бросил принц. — Что с ней? Обычное малокровие?

— Ваше Высочество... — целитель запнулся, подбирая слова. — Это не болезнь. Это... жизнь. Принцесса Виолетта беременна.

Комната поплыла у меня перед глазами. Я почувствовала, как ледяная волна накрывает меня с головой, вышибая воздух из легких. Этого не может быть. Прошло столько времени...

Корнелиус застыл. Его лицо исказилось. Он медленно подошел к целителю, его голос стал опасно тихим, звуалированным, но в нем слышался скрежет металла.

— Беременна? Ты уверен в своих чувствах, старик? Как это возможно... учитывая, что с момента возвращения моей жены... мы соблюдали дистанцию, необходимую для её «восстановления»?

Целитель поклонился, его голос дрожал.

— Магия не лжет, мой принц. Я чувствую искру. И... — он сглотнул, бросив испуганный взгляд на дверь. — Я чувствую в этом плоде королевскую кровь. Чистую. Мощную. Такую же, как у вашего отца. Или у вас.

Корнелиус побледнел. В его глазах отразилось полное непонимание. Он знал, что не прикасался ко мне. Но слова целителя о «королевской крови» сбивали его с толку. Король? Нет, это было бы слишком даже для его отца. Или... его память снова подводила его? Он посмотрел на меня с такой ненавистью и подозрением, что мне захотелось сжаться в комок.

— Оставьте нас, — приказал Корнелиус.

Когда дверь закрылась, я не выдержала. Меня накрыла истерика. Я смеялась и плакала одновременно, вцепляясь пальцами в простыни, пока в горле не встал горький ком.

Ноа. Это был ребенок Ноа.

Я помнила каждое его прикосновение, каждый шёпот. И слова целителя о «королевской крови»… Они стали моим спасательным кругом. Для дворца это означало только одно: наследник. И мне это было на руку.

— Чей это ребенок? — Корнелиус резко шагнул к кровати и схватил меня за плечо, встряхивая так, что голова мотнулась. — Отвечай! Какой шпион Кайрэна успел оставить в тебе это семя? Ты была там больше месяца!

Я посмотрела на него сквозь пелену слез, и внутри меня, за выжженной пустыней отчаяния, внезапно проклюнулась холодная, расчетливая решимость.

Раньше я была готова умереть, чтобы забрать их всех с собой в могилу. Я шла на риск, лазила в хранилища, подставляла шею под удар, мечтая лишь о мести. Но теперь всё изменилось.

Внутри меня была часть Ноа. Живая. Настоящая. Не та тень, запертая в кулоне, а человек, который должен был родиться. Я больше не могла бездумно рисковать собой. Моя жизнь теперь принадлежала не мне, а ему. И чтобы защитить его, я должна была стать самой искусной лгуньей в этом проклятом замке.

— Это твой ребенок, Корнелиус, — выдохнула я, заставляя свой голос звучать надломленно, но уверенно. Я прижала ладонь к его руке на моем плече. — Опомнись...

Я видела, как в его глазах вспыхнуло сомнение. Корнелиус замер. Его хватка ослабла. Моя решимость словно передалась ему.

— Целитель сказал — кровь королевская, — продолжала я, вкрадчиво, почти шепотом.

Корнелиус медленно отступил на шаг. Его лицо, до этого искаженное яростью, начало разглаживаться. Самодовольство, его вечный спутник, возвращалось на своё место. Его ребенок. Конечно. Как могло быть иначе? Он — будущий Король, его семя крепкое. Его эго с радостью заполнило лакуны в памяти, услужливо подставленные моей ложью.

— Нашлась бы раньше — не было бы таких сомнений, — проворчал он, поправляя рукава камзола, но в его голосе уже не было яда. Он расслабился. — Отдыхай. Я сам сообщу отцу. Это меняет дело. Наследник... это укрепит мои позиции для совета.

Он вышел, даже не оглядываясь и уже планируя, как обернет эту новость в свою пользу.

А я осталась сидеть на кровати, обхватив себя руками. Меня трясло. Я врала ради жизни того, кто ещё не родился. Я в ловушке. В самой страшной и сложной ловушке из всех возможных.

Я медленно опустила руку на живот и коснулась ткани сорочки.

«Я спасу тебя», — пообещала я той крошечной искре внутри. — «Я сохраню твою тайну. Ты вырастешь в этом дворце, ты будешь носить их фамилию. И когда придет время, мы вместе выжжем эту гниль до самого фундамента. Я не позволю тебе погаснуть. Ради твоего отца. Ради нас».

Дворцовая тишина больше не казалась мне спокойной. Она была натянутой, готовящейся лопнуть и полоснуть по горлу. После ухода Корнелиуса я долго не могла пошевелиться, просто сидела, глядя на то место, где он только что стоял, самодовольно присваивая себе жизнь моего ребенка.

Мне нужно было сменить обстановку. Я чувствовала, как стены спальни начинают сжиматься, а запах благовоний и лекарств, оставленный целителем, душит меня.

Накинув на плечи шаль, я направилась в малую голубую гостиную. Окна здесь выходили на северную сторону, и свет всегда был мягким, холодным, идеально подходящим для того, чтобы спрятаться от мира.

Я устроилась в глубоком кресле у окна, положила на колени альбом и взяла уголь. Мои пальцы двигались сами собой, вычерчивая на бумаге неровные, рваные линии. Я пыталась рисовать цветы, но из-под угля выходили то ли колючие заросли Асадаля, то ли те самые корни сущности Короля.

«Беременна».

Это слово пульсировало в висках. Я знала, что должна радоваться. Внутри меня — продолжение Ноа. Его плоть, его кровь, его душа. Но здесь, в этом каменном склепе, жизнь была лишь новым поводом для шантажа. Я посмотрела на свой кулон, скрытый под платьем. Уро внутри меня спал, сытый и тяжёлый, но я чувствовала его холодную поддержку.

Дверь тихо скрипнула. Я не обернулась, по легкому аромату лаванды и табака я поняла, что это матушка.

Она вошла бесшумно, её шелковое платье едва шуршало по паркету. Матушка подошла к моему креслу и, не говоря ни слова, села на широкий подлокотник. Её рука, прохладная и пахнущая кремом, мягко легла мне на голову. Она начала гладить меня по волосам.

— Ты совсем исхудала, Виолетта, — тихо произнесла она. Её голос был полон печали, которая казалась мне искренней. — Эти книги тебя погубят. Ты ищешь в прошлом то, что давно должно быть забыто.

Я продолжала водить углем по бумаге, не поднимая глаз.

— Я просто хочу знать правду, мама. В этом доме слишком много лжи.

Рука матушки на мгновение замерла, а затем снова продолжила свой мерный ритм.

— Правда не всегда приносит облегчение. Иногда она — это груз, который ломает спину. Зачем ты это делаешь, дочка? Зачем ты пытаешься разрушить то немногое, что у тебя осталось?

Я остановила руку и посмотрела на незаконченный рисунок.

— О чем ты?

— О Корнелиусе, — она вздохнула. — Слухи уже ползут по кухне, по конюшням, по бальным залам. О его тратах, о его поведении, о том, что он не справляется с делами совета. Ты думаешь, я не вижу, чья это рука? Ты подставляешь его, Виолетта. Зачем?

Я отложила альбом и наконец подняла на неё взгляд. Мои глаза были сухими и колючими. Мне нужна красивая ложь.

— Он мне изменяет, мама. Он груб, он надменен, он относится ко мне, как к мебели, которую вернули из ремонта. Ты хочешь, чтобы я любила его за это? Я ревную. И я хочу, чтобы он чувствовал хотя бы тень той боли, которую причиняет мне.

Матушка печально покачала головой.

— Ревность — плохой советчик. Особенно сейчас. Весть о твоём дитя уже разлетелась по двору. Ты теперь не просто принцесса, ты — мать наследника. Тебе нужно смириться, Виолетта. Ради будущего. Корнелиус такой, какой он есть, но он — твоя единственная защита.

Она снова коснулась моих волос, и в этот момент что-то внутри меня протестующе вскрикнуло. Раньше эти прикосновения успокаивали меня, но теперь, когда мои чувства были обострены магией Уро и близостью души Ноа, я почувствовала… другое.

От её ладони исходил не просто холод. Это была пульсация. Тонкая, едва уловимая вибрация, которая словно пыталась проникнуть внутрь моей головы, усыпить бдительность, сделать меня податливой и безвольной.

Я резко вскинула руку и перехватила её запястье. Моя хватка была грубой и болезненной. Матушка вскрикнула от неожиданности, её глаза расширились.

— Что ты делаешь? — выцедила я сквозь зубы. — Что это было, мама?

Она попыталась высвободить руку, но я держала крепко. Теперь я видела — вокруг её пальцев вился едва заметный серый дымок, который тут же растаял под моим прямым взглядом.

— Объясни мне. Сейчас же.

Я больше не играла роль благодарной дочери. Матушка побледнела. Она оглянулась на дверь, проверяя, плотно ли она закрыта, а затем её плечи поникли. Вся её величественная осанка рассыпалась, обнажая усталую, загнанную женщину.

— Ты видишь это… — прошептала она, и в её голосе не было страха, только обреченность. — Значит, дар всё-таки проснулся. Я так надеялась, что этого не произойдет…

— Какой дар? О чем ты говоришь?

Я отпустила её руку, но продолжала смотреть в упор. Матушка села в соседнее кресло, нервно сплетая пальцы.

— Мы ведьмы, Виолетта. Это передаётся от матери к дочери. Всегда так было.

Я замерла. Это слово — «ведьма» — когда-то было синонимом смертного приговора или вечного рабства.

— От матери к дочери… — эхом повторила я.

Матушка на мгновение закрыла глаза.

— Именно поэтому Король выбрал меня, — продолжала она, глядя в окно, будто за стеклом было её прошлое. — Он пришел в наш фамильный особняк, когда я была немногим старше тебя. Не просил моей руки. Он просто поставил ультиматум: или я выхожу замуж за него и служу короне, или он сжигает поместье вместе со всей моей семьей. Он знал, на что способны женщины нашей крови.

— На что? — спросила я, чувствуя, как голос предательски дрожит.

— Благословлять и проклинать. Укреплять. Ослаблять. Я поддерживаю его здоровье, — она усмехнулась горько. — Помогаю выдерживать ту магическую нагрузку, которую он несёт. И я же медленно вытягиваю жизнь из тех, кто ему мешает.

Я отшатнулась, будто между нами внезапно пролегла пропасть. Женщина, которую я любила больше всего на свете, говорила о чужих смертях, как о вынужденной работе.

— Я не хотела этого для тебя, — её голос вдруг сорвался, и в глазах блеснули слёзы. — Когда ты родилась, я поклялась, что ты будешь свободна. Я солгала Гидеону. Сказала, что дар на тебе прервался. Но он не поверил до конца. Чтобы он не почувствовал твою силу, мне пришлось… скрывать её.

— Как?.. — я едва не задохнулась.

— Я проклинала тебя, — тихо сказала она. — Не смертельно, но заставляла твоё тело тратить силы на борьбу с недугом. Постоянная слабость, бледность, обмороки… всё это было завесой. Пока ты была хрупкой и болезненной, твоя магия не могла раскрыться. Он терял к тебе интерес.

Воспоминания хлынули волной: бесконечные лекарственные настои, тяжесть в конечностях, слабость, которую я принимала за свою природу. Это была не болезнь. Это была защита.

— Значит, то, что я чувствую сейчас… — я провела рукой по воздуху, где магия вибрировала, как тонкая струна, — это и есть дар?

— Видимо, — матушка кивнула. — Твоя сила окрепла за время твоего отсутствия. Обычные люди не видят того, что видишь ты. И это — твой приговор.

Я закрыла лицо ладонями. Мир, который и без того трещал по швам, окончательно раскололся. Я была не жертвой и не случайной фигурой. Я была элементом системы.

— Король выдал тебя за Корнелиуса не только ради обоснования войны с Кайрэном, — матушка подошла к окну, повернувшись спиной ко мне. — У него есть расчет. Он надеется, что ты родишь дочь. И эта девочка будет покорным служителем.

Я почувствовала, как внутри меня поднимается ледяная волна ярости. Не только я — мой ребенок, ещё не родившийся, уже распределен в их планах. Его судьба расписана: или быть магической подпиткой, или инструментом пыток.

— Но почему… Почему ты говоришь мне это? Знаешь это? Он же…

— Я способна защититься от его влияния, как и ты.

— И что мне делать? — спросила я, и мой голос прозвучал чуждо и холодно.

Матушка обернулась. Её лицо было серым.

— У тебя два пути, Виолетта. Либо ты позволишь мне снова проклясть тебя, чтобы никто ничего не заподозрил. Либо ты должна научиться скрывать её сама. Но помни: если он узнает, что ты ведьма и скрывала — это… будет трагедией.

Я прижала ладонь к животу.

— Нет. Больше никаких проклятий, мама.

Я поднялась, чувствуя, как кулон с осколком души Ноа тяжелеет на груди, будто подтверждая мой выбор. Если во мне течёт сила, способная благословлять и проклинать, значит, она не создана для того, чтобы гнить под чужой волей. Я не буду скрываться. Я буду охотиться.