Глава 20. Герцог Пискля

Вечер в лагере был тихим, редким временем передышки между маршами. В центре небольшой поляны, обнесенной валами из мешков с песком, пылал костер. Языки пламени лизали темноту, отбрасывая длинные, пляшущие тени на усталые лица солдат. Они сидели на бревнах, на обрубках деревьев, кто на земле, прислонившись к седлу, — грелись, чистили оружие, перебрасывались редкими фразами. Запах каши щекотал ноздри и обострял аппетит.

Тень пришла неслышно, как всегда, и заняла свое привычное место — на краю полена, в самом конце круга, где свет от костра почти не достигал, сливаясь с глубокой тенью от палатки. Она сидела, подтянув колени к груди, обхватив их руками, и наблюдала. Ее черная маска и одежда поглощали свет, делая ее похожей на дыру в пространстве, на живую тень, присевшую отдохнуть среди людей.

К ней уже привыкли. Сначала побаивались, косо смотрели, шептались. Но шли недели, а она не причиняла никому вреда. Наоборот — ее странные, внезапные появления часто предвещали удачные вылазки или раскрытие засады. Солдаты — народ практичный. Если эта тихая тень работает на их стороне и спасает жизни, то почему бы ей не посидеть у их костра? Тем более, она никогда не просила еды, не пила их вина, не лезла в разговоры. Просто сидела и смотрела своими черными, невидимыми в тени маски глазами.

Сегодня вечер был особенным. Из обоза привезли почту. У костра зазвучали приглушенные голоса, читающие вслух драгоценные, истрепанные в дороге письма. Кто-то смеялся над неуклюжими каракулями ребенка, кто-то хмурился, узнавая о болезни в доме, кто-то просто молча сжимал в руках заветный листок, закрыв глаза.

Молодой светлорусый солдат, которого все звали Вабар, сидел прямо напротив Тени. Его лицо, обычно озабоченное и серьезное, сейчас светилось такой широкой, глуповатой улыбкой, что казалось, вот-вот треснет. Он в который раз перечитывал письмо, шевеля губами.

— Ну, Ваб, опять от своей Фиды письмо получил? — поддел его седовласый усатый ефрейтор по прозвищу Дед. — Опять про твоего сорванца?

— Ага! — Ваб даже подпрыгнул на месте от возбуждения. — Слушайте, ребята, он у меня, понимаете… Он! — Солдат размахивал письмом, словно знаменем. — Влез на сарай! На самый верх! Фида пишет, кричит ему: «Слезай, убьешься!» А он ей сверху: «Мама, я как орёл!» И спрыгнул! В солому! Жив, здоров, только штаны порвал!

Вокруг костра прокатился смех — негромкий, усталый, но искренний. Тень слегка наклонила голову, слушая. Ее плечи, обычно напряженные, чуть расслабились.

— Ну и парень растет! — хрипло рассмеялся Дед, затягиваясь. — В отца, ясное дело. Помнишь как ты на свадьбе у старосты на крышу залез, чтобы флаг приколотить? Слезть не мог, полдеревни тебя снимало!

Ваб засмущался, но улыбка не сходила с его лица. Он снова уткнулся в письмо, будто пытаясь впитать каждое теплое слово от жены.

Разговор потек неспешно, о детях, о доме, о простых, таких далеких сейчас вещах — о вспаханном поле, о новом жеребенке, о вишневом варенье, что удалось в этом году. Тень слушала, неподвижная. Иногда кто-то из солдат обращался к ней. И она либо кивала, либо делала короткий отрицательный жест. Ее молчаливое присутствие стало частью вечера, как треск поленьев в костре.

И вот, когда смех утих, Дед откашлялся, выбил трубку о сапог и пристально посмотрел на Тень. Его взгляд был не грубым, а скорее задумчивым, оценивающим.

— А у тебя кто? Сына или доча? — спросил он вдруг, склонившись почти к самому ее уху, чтобы никто не слышал.

Тень застыла. Ее глаза широко раскрылись, а плечи, только что расслабленные, снова напряглись. Она медленно, очень медленно повернула голову к Деду. Ее жест был красноречив и ясен даже без слов: «Что?» — спросили ее пальцы, застывшие в воздухе.

Дед не смутился. Он только хмыкнул, и в его выцветших глазах, исчерченных морщинами, вспыхнула теплая, хитрая искорка. Он сделал легкое движение рукой, словно отмахиваясь от ее недоумения.

— А, молодежь! — проворчал он себе под нос, но так, чтобы она слышала. — Думаете, старый пес ничего не смыслит? Это вон они ничего не поймут! Генерал прозябает! А я в жизни много повидал!

Он придвинулся чуть ближе, его голос стал совсем тихим, интимным, как будто он делился величайшей тайной ремесла.

— И вот запах, дитятко… запах не обманет. Молока да пеленок свежевыстиранных, да этой особой сладости, что только у малых ребятишек бывает. — Он прищурился, глядя куда-то поверх ее плеча, в прошлое. — Стольких сам вырастил… пятерых своих, да внуков уже счет потерял. Этот запах… его ни с чем не спутаешь. Он на тебе. Легкий, но я-то нос наточил за семьдесят лет.

Тень не шевельнулась. Она сидела, замершая, как каменное изваяние. Даже ее дыхание, обычно бесшумное, казалось, остановилось. В темных прорезях маски было невозможно разглядеть выражение глаз, но по тому, как ее пальцы вдруг стиснули ткань штанов над коленями — так, что костяшки побелели, — было ясно: старик попал в самую сердцевину.

Дед, увидев эту реакцию, не стал давить. Он лишь кивнул, мудро и понимающе.

— Ничего, ничего, — пробормотал он, снова набивая свою трубку. — Тебя я не выдам. Просто уж больно интересно, что могло заставить мать от ребенка оторваться и на войну пуститься"

Тень еще несколько секунд сидела в оцепенении, будто слова старика прозвучали на незнакомом языке. Потом, медленно, словно через силу, она опустила взгляд на землю у своих ног. Песок был мелкий, сероватый, пронизанный тенями от костра.

Ее рука в перчатке дрогнула, затем протянулась. Указательный палец начал выводить буквы, медленно, с нажимом, будто каждое движение давалось с трудом. Буквы складывались в слово: ПЛЕМЯННИЦА.

Она закончила, замерла, глядя на написанное. А затем, резким движением ладони, смахнула слово, превратив его в бессмысленную рябь на песке. Словно и не было ничего.

Дед наблюдал за этим маленьким спектаклем молча, не мигая. Его трубка давно потухла.

— Племянница, — повторил он тихо, обдумывая. — Значит, не своя кровь, а сестрина… или братова. Видимо, сильно любишь девочку, коли так о ней заботишься.

Он помолчал, и в его голосе зазвучала старая, добрая насмешка, призванная снять напряжение.

— Не деретесь ли вы там, с ее матерью, за право пеленки менять да кашку варить? — он хрипло усмехнулся. — Моя-то дочь с женой моей, когда первого внука родила, так за право его на руках покачать едва не подрались! Обе такие ревнивые. Жена кричит: «Я бабушка, мне первой!» А дочь ей: «Я мать, я решаю!» Чуть волосы друг у друга не повыдергивали. Смех да и только.

Он ждал, что Тень хоть как-то отреагирует на его болтовню — кивнет, пожмет плечами. Но она продолжала смотреть на сглаженный песок, где только что было ее признание. Потом ее рука снова потянулась. Палец описал в песке короткую, роковую черту, а за ней два слова: СЕСТРА УМЕРЛА.

И снова — резкое, беспощадное движение ладони, стирающее написанное в небытие.

Воздух вокруг них словно сгустился и остыл. Все следы простой, житейской шутки исчезли с лица Деда. Он долго смотрел на безымянное пятно на песке.

— Сестра… — прошептал он. — Горько. Очень горько. А отец девочки? — спросил он осторожно, уже почти зная ответ.

Палец Тени снова коснулся песка. На этот раз — только одно короткое, убийственное слово: ТОЖЕ.

И снова — ладонь, сметающая буквы. Словно она не могла позволить этим ужасным фактам застыть даже в прахе у ее ног.

Дед задумался, соединив в голове обрывки: запах младенца, чужая девочка, смерть родителей, эта загадочная, смертельно опасная женщина на войне… В его старых, видавших виды глазах мелькнуло грустное понимание.

— Так… — протянул он, медленно покачивая головой. — Значит, дело в хлебе насущном. Ты сюда, в эту мясорубку, за деньгами пришла. Чтобы ту девочку поднять, одеть, накормить. Чтобы крыша над ее головой была.

Он сказал это как простую констатацию факта. В его голосе не было ни жалости, унижающей своей снисходительностью, ни осуждения. Лишь суровое уважение солдата, который знает цену каждому грошу, заработанному потом и кровью.

Тень не подтвердила и не опровергла. Она просто сидела, склонив голову, и ее молчание было красноречивее любого кивка. В нем было все: и горечь потери, и железная решимость, и усталость, и та единственная нить, что связывала ее с жизнью — необходимость поднять на ноги ту, что осталась.

Дед тяжело вздохнул, достал кисет.

— Ну что ж… — сказал он, начиная набивать трубку с новой, деловой сосредоточенностью. — Значит, повоюем. Чтобы и девочка твоя росла, и нам тут, старым дуракам, домой вернуться.

Больше он не заговаривал об этом. Он просто сидел рядом, будто приняв ее в незримое, братское братство тех, кто сражается не только за короля или землю, но и за тех, кого любят.

А на следующее утро Тень узнала, что дивизию перебрасывают на западный фронт. Ту самую, в которой служил Дед.

* * *

Они наступали.

Медленно, как лавина, которая только начинает свой путь с горной вершины. Неотвратимо, как сама судьба.

Армия Дастрии перевалила через пограничные хребты неделю назад, и теперь под копытами лошадей и колесами обозов чавкала грязь ахнастанских дорог. Осень здесь была теплее, сырее, чем дома. Воздух пах прелыми листьями и незнакомой землей, которую предстояло завоевать.

В Дастрии уже должен был лежать первый снег. Тут же листва на деревьях только начинала желтеть, а по утрам над низинами поднимался густой, молочный туман, в котором исчезали целые батальоны.

Калаэн сидел на коне в голове колонны и смотрел на эту чужую землю без особого торжества. Захват приграничного городка, который местные гордо именовали «крепостью», а по факту оказался обычным селом с парой каменных домов да покосившейся церквушкой, не вызывал у него ничего, кроме усталой усмешки.

Тень ехала справа и чуть позади, как всегда. Ее присутствие за эти месяцы стало таким же привычным, как собственное дыхание. Она редко появлялась на марше, предпочитая уходить в разведку или просто растворяться в лесах, но сегодня почему-то держалась рядом.

— Тихо, — негромко сказал Калаэн, ни к кому конкретно не обращаясь.

Впереди, за поворотом дороги, открывалось то, что еще вчера было вражеским гарнизоном. Дома стояли целыми. Хагерт, командовавший штурмом, получил строгий приказ не жечь жилые кварталы без крайней необходимости. Только над одним строением, похожим на склад или казарму, вился слабый дымок. Местные жители, кучка испуганных крестьян в домотканых одеждах, жались к стенам, провожая проходящие войска настороженными взглядами.

— Не любят нас, — заметил Хагерт, подъезжая ближе. — Понятно, свои же — чужие.

— Привыкнут, — коротко ответил Калаэн. — Кормить будем, не обижать. Ты приказ разослал?

— Так точно, ваша светлость. Ни грабежей, ни насилия. За мародерство — расстрел на месте. Люди знают.

Тень, слушавшая этот разговор, чуть склонила голову. Жест, который Калаэн уже выучил: она оценивала, взвешивала, делала выводы. В чужой стране, среди враждебного населения, дисциплина становилась не просто вопросом порядка, а вопросом выживания.

— Там, в центре, староста ждет, — продолжил Хагерт. — Просит аудиенции. Боится, что мы их всех вырежем или в рабство угоним.

Калаэн усмехнулся.

— Передай, что я не каннибал. Пусть подождет, разберусь с расположением — приму.

Он тронул коня, направляясь к площади, где уже ставили походный штаб в самом крупном из уцелевших домов — двухэтажном каменном строении с вывеской местного трактира. Тень последовала за ним.

Внутри пахло деревом, пивом и страхом. Хозяин, толстый лысеющий мужик в засаленном фартуке, кланялся так низко, что казалось, вот-вот сложится пополам. Калаэн махнул ему рукой — иди, мол, не тронем — и поднялся на второй этаж, где в бывшем общем зале уже разворачивали карты.

— Здесь встанем на пару дней, — сказал он, обращаясь к вошедшим офицерам. — Людям нужен отдых, лошадей подковать. Разведку выслать на два перехода вперед. Я хочу знать, что там, за этими холмами.

Хагерт кивнул, записывая.

— Местные говорят, дальше равнина. До самой их столицы. Там основные силы ахнастанцев перегруппировываются. Если верить лазутчикам, их раза в полтора больше, чем у нас.

— Верю, — Калаэн склонился над картой. — Но мы не будем биться с ними в чистом поле, если можем выбрать место получше. Пусть ждут. А мы пока подождем, подтянем обозы, дадим людям отдохнуть.

Тень, стоявшая у окна, вдруг подняла руку. Короткий жест, привлекающий внимание. Калаэн обернулся.

Ее пальцы быстро сложились в несколько фраз.

«В лесу западнее видели следы. Конные. Много. Часа три назад».

— Разведка врага? — нахмурился Калаэн.

«Похоже. Может, хотели ударить, но передумали, увидев, что город наш».

Хагерт присвистнул.

— Значит, где-то рядом их основные силы. Ждут удобного момента.

— Или просто наблюдают, — Калаэн потер переносицу. — Ладно. Усилить дозоры. Ночью магов на периметр. Тень...

Она уже смотрела на него, готовая к приказу.

— Проверь. Тихо. Если найдешь их лагерь — не лезь, просто возвращайся и докладывай. Мы не готовы к большому сражению сегодня.

Она кивнула и бесшумно скользнула к лестнице. Через мгновение ее уже не было.

Калаэн проводил ее взглядом и вернулся к карте.

— Продолжим. Снабжение...

* * *

Следующие несколько дней Калаэн почти не видел Тень из-за постоянных вылазок. И это окупилось сторицей.

Сначала она, вернувшись с короткой вылазки, сунула Калаэну в руку обгоревший кусок фитиля и обломок механизма, просто показав жестом на южное направление. Позже выяснилось, что она успела обезвредить заряд, подложенный под их крупнейший склад с провиантом. Взрыв мог бы оставить армию без хлеба накануне планируемого наступления.

Потом исчезла на полдня и вернулась с двумя перепуганными, но живыми офицерами из разведотряда, которых она буквально выдернула из засады, устроенной диверсантами Ахнастана. В ее протянутой руке был маленький, свернутый в трубочку клочок бумаги.

Развернув его, он прочел всего три слова, нацарапанные углем: «Капитан Герн предатель».

Холодная ярость затмила Калаэна. Капитан Герн был одним из его самых надежных штабных офицеров, отвечающим за координацию с тыловыми подразделениями. Он лично рекомендовал его на повышение.

— Доказательства? — тихо спросил он, глядя в ее непроницаемую маску.

Она ткнула пальцем в записку, а затем жестко, почти грубо, указала на свой висок — «знаю точно».

Этого было достаточно. Для него.

Не задавая лишних вопросов, Калаэн отдал тихий приказ своей личной гвардии. Капитана Герна схватили в его же палатке на рассвете, когда он потягивал утренний кофе. При обыске в подкладке мундира нашли шифровальный ключ, идентичный тем, что использовались в перехваченных у врага депешах.

Допрос был коротким и безжалостным. Офицер, понимая, что игра проиграна, почти сразу сознался. Он был одним из тех «глазов» в штабе Калаэна, тем, чьи услуги оплачивались неизвестным заказчиком. Именно он передал маршруты того разведотряда, который чудом спасла Тень.

Калаэн не стал дожидаться военного трибунала. Приговор был объявлен на плацу перед строем офицеров в тот же день. «За измену и пособничество врагу» — звучал его ледяной голос. — «Казнь через повешение. Немедленно».

Когда петля затянулась на шее предателя, Калаэн стоял неподвижно, наблюдая. Его взгляд встретился с взглядом Тени, стоявшей в тени у столба плаца. Ничего, кроме молчаливого понимания не промелькнуло в ее черных глазах. И он вдруг понял, что верит ей. Так же, как доверился бы острию своего собственного клинка.

А следом за этим, словно зловещий трофей, притащила за шиворот бесчувственное тело в темной одежде мекеша. Его бросили в подвал, под усиленную охрану, пока он не придет в себя для допроса.

Но эта вылазка далась ей не просто. Тень вернулась, прижимая правую руку к груди. Сквозь прореху в рукаве и перчатке было видно глубокое, воспаленное ранение — след от отравленного клинка. Движения потеряли привычную плавность, в глазах читалась боль, которую она подавляла силой воли.

Лекарь Эсмар покачал головой, промывая и перевязывая рану.

— Яд не смертельный, но коварный. Рука будет бесполезна еще день, а то и два. Ни о каких вылазках не может быть и речи, — строго сказал он, бросая взгляд на Калаэна, будто тот был виноват в ее состоянии.

Калаэн сдержал раздраженный вздох, глядя на бледное, но всё так же непроницаемое лицо лекаря Эсмара. Тень сидела на табурете, её плечи были чуть склонены, правая рука в свежей, туго стянутой повязке неподвижно лежала на коленях. Даже сейчас, ослабленная ядом и болью, она напоминала тугую струну, готовую сорваться в любой момент.

— Я понимаю, — голос Калаэна прозвучал ровно, без тени эмоций. — Значит, никаких заданий. Но и оставаться здесь, в общем зале, она не может.

Его взгляд скользнул по её фигуре. Офицеры, сновавшие по штабу, уже давно бросали на неё слишком много любопытных взглядов. Ослабленная Тень — лакомый кусок для любого, кто хотел бы либо выслужиться перед Фернухом, либо просто удовлетворить мужскую похоть.

Он резко поднялся.

— Пойдём.

Тень медленно встала и, не глядя на него, поплелась следом. Он провёл её по короткому коридору в небольшую комнатушку, служившую когда-то кабинетом старосты. Сейчас здесь стояла лишь походная койка, простой деревянный стол да стул. Камин был холоден. Комната была скромной, но самой защищенной в доме. Именно здесь он ночевал последние несколько дней.

— Здесь, — Калаэн отодвинул стул, давая ей пройти. — Отдыхай. До утра спишь, ешь, читаешь, занимаешься своими делами. Отдыхаешь. Это не просьба, а приказ. Ты будешь бесполезна, если не восстановишь силы. И не смотри на меня так, — добавил он, заметив, как её чёрные глаза в прорезях маски сверкнули знакомым ему упрямством.

Он вышел, притворив за собой дверь. Сомнений не было — она восприняла его слова именно как приказ.

Прошло несколько часов. Глухая ночная тишина, нарушаемая лишь редкими окликами часовых, накрыла штаб. Калаэн, забывшийся коротким, тревожным сном в своём кресле, внезапно проснулся. Его драконья сущность, всегда чуткая, уловила нечто знакомое. Запах. Тот самый, неуловимый запах дождя и пыли и чего-то особенно сладкого, что всегда витал вокруг Тени.

Он подошёл к окну. Бледный серп луны спрятался за рваными тучами. И в этом полумраке он увидел, как Тень, ловко, словно кошка, несмотря на раненую руку, выбралась из окна своей комнаты. Она прижимала к груди здоровой рукой небольшой холщовый мешок и, озираясь, бесшумно скользнула в сторону покинутой старой мельницы, чьи сломанные крылья чернели на фоне неба в сотне ярдов от дома.

В груди Калаэна что-то ёкнуло. Неисполнение приказа? Прямое неповиновение? Но она не могла ослушаться, заклятие не позволит. Или… предательство? Мысль была горькой и казалась невероятной. Но она была там, ядовитая и колючая.

«Нет, — прошептал он себе, стиснув зубы. — Должно быть другое объяснение. Она не дура, чтобы рисковать всем ради пустого каприза».

Надежда, что её поведение имеет разумную причину, пульсировала в нём слабым, но упрямым огоньком. Он не стал будить охрану. Не стал кричать. Если это ловушка, то он попадёт в неё первым. Если же нет… он должен узнать правду.

Яд, всё ещё циркулирующий в её крови, и боль от раны сделали своё дело. Её знаменитая бдительность была не на высоте. Она не почуяла его, не услышала бесшумных шагов дракона, крадущегося в тени. Он шёл за ней, как сама тень, и каждый его шаг отдавался в висках одним и тем же вопросом: «Куда? Зачем?».

Калаэн замер в тени развалившейся ограды, не веря своим глазам. Всё его напряжение, все худшие подозрения разбились о абсурдную реальность происходящего.

Тень, его грозная, неуловимая Тень, смертоносный инструмент, стоивший Фернуху репутации и сна, сидела на корточках перед старой мельницей. Из холщового мешка она вытащила... котлету. Самую обычную котлету из солдатского пайка. И она просто держала её в протянутой руке.

Из-под прогнивших досок фундамента мельницы, шурша прошлогодней листвой, выкатился комочек грязного рыжего меха. Котёнок. Тощий, испуганный, с большими глазами. Он потянулся к котлете, фыркнул, потом схватил её и принялся жадно грызть, урча и не переставая косо поглядывать на Тень.

А она... она просто сидела рядом. Её тёмная фигура, обычно такая стремительная и собранная, сейчас казалась удивительно мягкой и беззащитной. Она молча следила, как котёнок, наевшись, начинает облизывать свои лапки, а потом, с опаской, тыкаться мокрым носом в ее перчатку.

И тогда случилось нечто, от чего дыхание Калаэна перехватило. Котёнок, ободренный ее неподвижностью, вдруг начал тереться о её ногу, издавая громкое, довольное мурлыканье, которое было слышно даже на расстоянии. Он пытался забраться к ней на колени, цепляясь крошечными коготками за грубую ткань её штанов.

Тень не оттолкнула его. Её плечи, всегда напряженные, слегка обмякли. Она медленно, словно боясь спугнуть, подняла здоровую левую руку и... погладила котёнка. Её пальцы в перчатке провели по грязной спинке осторожно, почти нежно. Это движение было настолько чуждым всему, что он знал о ней, что мир на мгновение перевернулся.

Калаэн стоял не шелохнувшись, наблюдая за этой сценой. Вся его ярость, все подозрения растаяли, словно утренний туман. Вместо них в груди защемило что-то теплое и острое. Он видел не Тень. Он видел женщину. Одинокую, израненную женщину, которая в глубокой тайне от всех приходила кормить бездомного котенка.

Он сделал шаг вперед из кустов. Сухая ветка хрустнула у него под ногой.

Тень вздрогнула так сильно, что котенок фыркнул и шмыгнул обратно под доски. Она вскочила, отпрыгнув назад, и прижала раненую руку к груди. Ее поза выражала чистейший ужас. Не перед опасностью, а перед тем, что ее поймали на этой слабости. Она выглядела как воспитанница пансиона, застигнутая за списыванием, и это было одновременно и трогательно, и невыносимо грустно.

Калаэн медленно, давая ей время привыкнуть к его присутствию, подошел к тому месту, где сидел котенок. Рыжий комочек снова высунул нос. Любопытство явно пересилило страх.

Генерал присел на корточки, скрипнув кожаными ремнями мундира.

— Не бойся, малый, — тихо сказал он, протягивая руку.

Котенок, поддавшись внезапной храбрости, подошел ближе и ткнулся носом в его пальцы. Калаэн провел большим пальцем за его ухом. Котенок зажмурился и громко заурчал, выгибая спинку.

— Знаешь, — сказал Калаэн, не глядя на Тень, — я в детстве всегда хотел кота. Но отец говорил, что драконам не пристало возиться с мелкими зверьками. Говорил, это признак слабости.

Он услышал, как она тихо перевела дыхание. В ее позе все еще читалась готовность к бегству, но любопытство, казалось, пригвоздило ее к месту.

Тонкие пальцы дрогнули, затем медленно, неохотно, сложились в знакомые ему жесты. Калаэн, не поднимая головы, видел их краем глаза.

«Я… тоже хотела», — призналась она. Жест был робким, почти стыдливым. — «Когда я была маленькой».

Она замолчала, словно сказала уже слишком много. Потом, словно против воли, ее пальцы снова ожили:

«Он один умрет. Я бы забрала его. Но не могу».

Он снова почесал котенка за ухом, и тот улегся у его ног, перевернувшись на спину.

— А если… — начал Калаэн, и его голос прозвучал неожиданно тихо, — если я его заберу?

Тень замерла. Ее черные глаза расширились. Она смотрела на него, словно он говорил на незнакомом языке.

«Ты?» — спросил ее единственный, недоуменный жест.

— Да, — Калаэн кивнул, и уголки его губ дрогнули в едва заметной улыбке. — В моей палатке мышей хватит на целый кошачий полк. Так что, можно я его заберу?

Он смотрел на нее, и ее плечи снова обмякли. И затем ее пальцы прошептали в ночном воздухе:

«Он любит, когда за ушком чешут».

В ту ночь генерал Калаэн Глортейн вернулся в штаб с грязным рыжим котенком на плече. Его денщик, старый слуга Лоренц, привыкший к любым странностям своего господина, на сей раз выронил челюсть. Увидев грязный комочек шерсти на плече у безупречного генерала, он несколько секунд безуспешно пытался что-то сказать, беззвучно шевеля губами.

— Вымыть его, Лоренц, — раздался спокойный голос Калаэна. — И найти что-нибудь, чтобы он мог поесть. Молока, если найдется.

— С… слушаюсь, ваша светлость, — прохрипел наконец денщик и, с величайшей осторожностью, как будто принимая на руки драгоценную реликвию, унес изумленно пищавшего котенка.

Процедура омовения, судя по доносившимся из подсобки возне и жалобному мяуканью, напоминала небольшую тактическую операцию. Но Лоренц справился. Через час котенок, превратившийся из грязного оборвыша в пушистый огненный шарик, неуверенно вышагивал по кабинету генерала, оставляя на пыльном полу мокрые следы-цветочки.

А на следующее утро слух о новом «члене штаба» разнесся молниеносно. Солдаты, измотанные войной, видевшие только смерть и грязь, с растущим умилением наблюдали, как маленький рыжик бесстрашно нападал на болтающиеся шнуры от палаток, гонялся за солнечными зайчиками и с важным видом усаживался перед миской на кухне.

Повар, суровый детина, в первое утро фыркнул, увидев требовательно мурлыкающего зверька. Но уже к обеду он придержал для него самый лакомый, самый мягкий кусочек мяса, ворча себе под нос: «Расти, защитник наших припасов. Мышей тут, и правда, развелось…»

Калаэн, наблюдая за тем, как котенок лихо взбирается по ноге его походного стула, усмехнулся.

— Ну и храбрец, — заметил он, протягивая палец, чтобы почесать его под подбородком. Котенок в ответ издал тонкий, писклявый звук. — Герцог, — решил Калаэн. — Герцог Пискля.

Новоиспеченный Герцог Пискля быстро освоился и установил свои порядки. Его излюбленным местом стал генеральский стол, заваленный картами и донесениями. Он с непоколебимой важностью усаживался на самом видном месте, смахивая хвостом стратегически важные свитки, или же сворачивался клубком прямо на стопке свежих рапортов, беззастенчиво помечая их шерстинками.

Тень наблюдала за всем этим из своего угла. Она видела, как суровые солдаты, проходя мимо, невольно улыбаются, глядя на резвящегося котенка. Как даже самый угрюмый капрал придержал дверь, чтобы Герцог Пискля не выскочил наружу. Война не стала от этого менее жестокой, но в их суровую реальность ворвалась крошечная, живая искра чего-то нормального, чего-то доброго.

И Калаэн, к своему собственному ужасу, поймал себя на том, что смотрит на Тень уже не как на ценный актив, а как на женщину. Его взгляд, против его воли, выхватывал плавный изгиб ее бедра, когда она наклонилась над картой, тонкую линию талии, угадывающуюся под грубой тканью, упругость груди, которую она так тщательно скрывала повязкой. В голову лезли навязчивые, порочные картинки: как эти пальцы, выписывающие в воздухе сложные жесты, скользят по его коже. Как эти темные, невозмутимые глаза загораются страстью. Как ее губы приникают к его губам.

Его тело мгновенно и предательски реагировало на эти мысли, заставляя кровь приливать к лицу и стучать в висках. Он злился на себя, пытался подавить это в себе, как подавлял панику перед атакой. Но мысль, пущенная в голову, как вражеский диверсант, делала свое дело, разъедая дисциплину изнутри.

«Крег побери, — с досадой подумал он, отводя глаза к пылающему в камине огню. — Просто давно не было женщины. Слишком долго».

И возможности были. Солдаты, расположившиеся в соседней деревне, нашли себе подруг среди местных жительниц и маркитанток. Некоторые из тех женщин заглядывались и на него, генерала, победителя. В их глазах читалось простое предложение: провести ночь с героем, за звонкую монету или просто за почет. Он увидел в этом спасение. Физиологический выход, способ сбросить напряжение. Он выбрал одну, бойкую, рыжую, со смеющимися глазами и пышными формами, сулящими забвение. Провел с ней ночь в своей палатке, стараясь выжечь память о другом, молчаливом образе жаром чужих ласк и чужих стонов.

Но это помогло мало. Утром, когда рыжая, довольно улыбаясь и поправляя платье, покинула палатку, внутри осталась лишь горькая пустота и чувство глухого раздражения. Он не смог забыть. Не смог обмануть свое тело, которое, удовлетворив базовый инстинкт, продолжало тосковать по чему-то другому.

И теперь, глядя на Тень, которая неподвижно стояла в своем углу, наблюдая за котенком, он понимал, что случайные связи больше не работали. Этот зарождающийся, назойливый интерес, вспыхнувший после той ночи у мельницы, или быть может еще раньше, перебить было невозможно.

Теперь он видел в ней женщину, способную на тихую, спонтанную доброту. На уязвимость. На желание простого тепла, выраженное в осторожном поглаживании грязного котенка. Этот образ врезался в его сознание куда глубже, чем любая ее блестящая операция.

«Да, — мысленно вздохнул он, возвращаясь к бумагам и пытаясь отогнать навязчивые мысли. — Случайными связями здесь не обойтись».