Глава 34. Битва за Прельор. Часть 2
Госпиталь пах скверно и для простого человека, а уж для ее нюха почти невыносимо. Тягучей смесью ржаного хлеба, дешевого мыла, сухоцветов и гноя. Длинный зал бывшей казармы был загроможден койками впритык. Стоны, бормотание в горячке, тихий плач. Все это сливалось в тоскливый гул.
Тень скользила меж кроватей бесшумно. В руках у нее был пакет с перевязанными бечевкой отчетами для генерала Калаэна. И угораздило же этого дракона подставится под пули противника! Она шла, глядя прямо перед собой, отсекая периферийным зрением бледные, страдальческие лица. Слишком много боли здесь было. Слишком много.
— Эй, Тень!
Голос был хриплым, выскобленным, но в нем прорвалось что-то настолько знакомое, что она замерла на месте, будто вкопанная. Потом медленно, очень медленно, обернулась.
В углу, на узкой койке у закопченного окна, сидел Дед. Лицо его осунулось, кожа обвисла желтоватыми складками. Седая щетина колючим ежом покрывала щеки. А главное — глаза. В них была усталая, тяжелая пустота, как в колодце, из которого вычерпали всю воду.
Но когда он увидел, что она узнала его, в эту пустоту на миг прорвался слабый, треснутый свет. Он даже попытался приподняться, опираясь на костыль, прислоненный к тумбочке. Из-под грубого одеяла угадывался страшный, плоский контур там, где должна была быть правая нога.
Тень шагнула к нему. Ее движения потеряли призрачную плавность, стали почти человеческими, немного неуверенными. Она остановилась у его койки, и в черных глазах, видимых в прорезях, была чистая, неподдельная радость. Радость от того, что этот старик был жив. Она приветственно кивнула и опустилась на его постель.
— Живая, — прохрипел он, и это звучало как высшая похвала. Он откинулся на подушки, следя за ней взглядом. — А я думал… ну, знаешь, о чем я думал. В этой мясорубке.
Она снова понимающе кивнула. Ее взгляд скользнул на его отсутствующую ногу, и в нем на мгновение мелькнула жалость.
— Да уж, — он хмыкнул, следуя за ее взглядом. — Не на плясушки. Зато домой. Скоро. — Он помолчал, глядя в потолок, закопченный дымом печей. — И тебе пора, дитятко. Война-то почти кончилась. Чего ты тут еще шляешься?
Он повернул к ней голову, и в его голосе впервые прозвучала отеческая тревога.
— Не дело это… для бабы. — Он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель. — Я тут много видел… матерей, сестер. Привозят. А потом… — Он махнул рукой, сметая невысказанные образы. — Твоей-то девочке сколько? Год уже есть? Умрешь тут — на кого ее оставишь? Серьезно я. Брось эту дурь.
Он приподнялся на локте, его голос стал настойчивее, горячее.
— Поезжай к нам. В деревню. Места хоть отбавляй. Жена моя, Эда, она… она таких, как ты, с полуслова понимает. И детей любит до безумия. Вместе справимся. Поднимем и твою племяшку, и моих ораву внуков. Корову подоить, огород полить. Всегда работа найдется. Честное солдатское.
Это было предложение нормальной жизни, о которой она, в последнее время стала все чаще мечтать. Тень стояла, слушая, и внутри нее все сжималось в тугой, болезненный ком. Она смотрела на его искреннее, изможденное лицо, на его протянутую, хоть и незримо, руку помощи. И тем острее чувствовала невидимые цепи на своих запястьях.
Она не могла объяснить про заклятие, которое все еще держит ее в двух неделях от смерти. Не могла сказать, что ее «работа» еще далека от завершения. Все, что у нее было — это вот такая, весьма условная свобода.
Медленно, будто преодолевая сопротивление, она положила пакет с бумагами на его одеяло. Потом порылась в складках своего плаща, достала карандашный обломок и крохотный, смятый черновик какого-то старого донесения. Развернула его на чистой стороне.
Дед наблюдал, не дыша. Он видел, как ее пальцы в перчатках медленно, с трудом выводили каждую букву.
Она закончила, развернула листок к нему. Надпись была аккуратной, как и все, что она делала:
«Спасибо. Не могу. В горничные устроилась в городе. У нас есть комната. Девочке будет спокойно.»
Он прочитал. Потом еще раз. Его взгляд скользнул по ее закрытой одежде, по пакету с казенными бумагами, по этой дикой, нелепой ситуации: наемница-призрак, пишущая о работе горничной. И в его глазах пустота вдруг наполнилась глубоким, печальным пониманием.
Он тяжело вздохнул, откинулся на подушку.
— Горничная… — повторил он, и в его голосе не было насмешки. — Ну что ж… Значит, по-своему устраиваешься. Коли крыша над головой у девочки и тебя есть… Это, конечно, главное. Главнее всего.
Он замолчал, глядя через грязное окно на зимнее небо. Потом снова повернулся к ней и его лицо внезапно стало строгим.
— Слушай сюда. Запомни. — Он ткнул костяным пальцем в воздух. — Коли что… коль прижмет так, что никак… ты помни про нашу деревню. Экнер. Будет плохо — приезжай. Поняла?
Тень смотрела на него. Потом кивнула. Один раз. Она взяла свой пакет, еще раз кивнула ему на прощание. И повернулась, чтобы уйти, растворяясь в полумраке госпитального зала.
Дед смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью. Потом долго глядел на пустое место, где она только что сидела. Потом медленно, бережно, сложил тот смятый клочок бумаги с надписью «горничная» и сунул его за подкладку своего походного мундира, туда, где уже лежал старый медный солдатик.
«Горничная… — еще раз пробормотал он про себя, качая головой. — Эх, дитятко… Куда тебя несет? Не обидел бы хозяин! Хотя… разве обидишь такую?»
* * *
Палата, которую отвели Калаэну, была просторной, с высокими потолками и окнами, выходящими на площадь. Тени, пробираясь по коридорам, знала это. Она знала даже больше: что охрана у дверей выставлена двойная, что лекари заходят каждый час, а Мэтт Вандер, оттеснив старшего Эсмара, поселился буквально в соседней комнате, дежуря у постели генерала круглые сутки.
Она знала, что ранение было тяжелым. Магический снаряд, выпущенный из артефактного ружья, пробил грудь насквозь, задел легкое и застрял где-то под лопаткой, не выйдя наружу. Эсмар сказал, что если бы не драконья регенерация, Калаэн умер бы на месте, даже не успев понять, что случилось.
А он заслонил ее.
Мысль эта горела, не отпускала, возвращалась снова и снова, каждый раз вызывая в груди глухую, бешеную ярость, которую она не знала, куда деть. Зачем? Зачем он это сделал? Она же мекеш. Ее учили уворачиваться. Она бы успела. Она всегда успевала. А он… он просто шагнул вперед. Как будто это было само собой разумеющееся.
Дурак.
Тень стояла перед дверью в его комнату, сжимая в руке папку с донесениями. Хагерт просил передать, когда она пойдет. «Он рвется встать, госпожа Тень. Скажите ему, что армия никуда не денется. Что все под контролем. Что…» Она не слушала. Кивнула, взяла бумаги и пошла.
Охрана у дверей, увидев ее, расступилась молча. Ни вопросов, ни доклада. Только один из солдат, молодой, с перевязанной головой, козырнул и открыл дверь.
Внутри пахло лекарствами, чистым бельем и тяжелой духотой, которая бывает в комнатах, где человек долго лежит, не вставая. Шторы были задернуты, только узкая полоска света пробивалась сквозь щель, выхватывая из полумрака край кровати, столик с пузырьками и чашками, стул, на котором, обычно сидел Мэтт.
Калаэн не спал.
Он сидел на кровати, прислонившись спиной к подушкам, и, судя по всему, пытался натянуть рубашку. Левая рука слушалась плохо, повязка на груди мешала, и он возился с пуговицами, тихо, сквозь зубы, ругаясь. Услышав шаги, поднял голову.
— А, это ты, — голос был хриплым, но в нем уже не было той пугающей слабости, что в первые дни. — Хорошо. А то Мэтт замучил меня компрессами. Я, между прочим, уже здоров. Почти.
Он попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой, болезненной, и Тень, глядя на него, почувствовала, как внутри привычно сжимается тугим, горячим узлом.
Дурак. Ей хотелось сказать это. Сорвать маску, заорать, заставить его понять, что нельзя так. Нельзя просто так шагать под пулю. Нельзя…
Она шагнула вперед. Папка с донесениями тяжело лежала в руке, и пальцы, сжимавшие ее, побелели.
Калаэн, заметив ее состояние, перестал возиться с рубашкой. Прислонился к подушкам, наблюдая за ней. В серых глазах, все еще мутноватых от боли, но уже живых, мелькнуло что-то очень похожее на понимание.
Она смотрела на него. На повязку, проступающую сквозь расстегнутый ворот рубашки. На бледное, осунувшееся лицо. На руки, которые все еще дрожали, когда он пытался застегнуть пуговицы.
«Ты мог умереть», — вывели ее пальцы, и жест этот был резче, чем она хотела.
— Но не умер, — он усмехнулся, по мальчишески, почти безрассудно. — Драконы живучие. Это все знают.
«Я бы увернулась».
— Не успела бы, — он покачал головой, и голос его стал серьезным. — Я видел. Он целился в тебя, прямо в спину. Ты бы не…
«Я всегда успеваю».
— Тень.
Он сказал это так тихо, что она услышала скорее даже не ушами, а кожей, звериным чутьем, которое не обманывало никогда. И в этом «Тень» было столько всего, что она замерла, не в силах пошевелиться.
— Я не мог рисковать, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Не тобой. Не тогда, когда война почти кончена. Не тогда, когда…
Он запнулся, не договорив. Но она поняла то, что он не сказал, что прятал за этими словами, за этой кривой, неуклюжей улыбкой, за тем, как он, генерал, дракон, потомок древнего рода, сидел сейчас перед ней, пытаясь натянуть рубашку, и дрожащими руками застегивал пуговицы.
Она шагнула к нему, не думая. Просто ноги сами понесли. Остановилась у кровати, глядя на него сверху вниз. В руке все еще была папка с донесениями. Тяжелая, кожаная, с медными застежками.
— Ты мне донесения принесла? — спросил он, и в голосе его слышалась попытка вернуть разговор в привычное, деловое русло. — Давай сюда, я…
Она не дала ему договорить.
Папка взлетела в воздух и с глухим, увесистым шлепком опустилась ему на голову. Раз, другой. Листы, выскользнув из-под кожаной обложки, веером разлетелись по кровати и по полу. Калаэн замер, и в его глазах, серых, усталых, плескалось что-то, чему она не могла подобрать названия. Удивление? Нет. Скорее… понимание.
— Это… — начал он, но она перебила.
Ее пальцы, все еще сжимавшие папку, взлетели в воздух, складываясь в быстрые, рваные жесты.
«Идиот! Крег тебя дери! Ты мог умереть!»
Она замолчала, переводя дыхание. Плечи ее тряслись, и она не могла это контролировать. Не могла заставить себя остановиться, успокоиться, стать снова той идеальной, бесстрастной Тенью, которой была всегда.
«Это моя работа. Моя жизнь. Ты не имел права…»
— Тень, — голос его был тихим, но он перекрыл все.
Она замолчала. Стояла, тяжело дыша, и смотрела на него. На этого невозможного, невыносимого человека, который едва не умер у нее на руках, а теперь сидел, прижимая руку к груди, и улыбался.
— Я в порядке. Честное слово. Иди сюда, — сказал он. — Сядь. А то я смотреть на тебя не могу. Стоишь, как привидение.
Она не сдвинулась с места. Стояла, сжимая в руке папку, из которой высыпались все бумаги, и чувствовала, как внутри, там, где еще недавно клокотала ярость, разливается что-то тихое, усталое, почти забытое.
Калаэн, не дождавшись, вздохнул. Осторожно, морщась от боли, подвинулся на кровати, освобождая место.
— Садись, — повторил он. — А то я встану сам. И тогда ты точно пожалеешь.
Она не знала, что делать. Стояла, глядя на него, на это приглашение, на эту невозможную, нелепую, до боли родную улыбку. И вдруг, подчиняясь какому-то давно забытому, детскому порыву, шагнула вперед и села на край кровати. Прямо на рассыпанные листы донесений, на карты, на сухую, казенную бумагу, которая была ее миром последние месяцы.
Калаэн, не говоря ни слова, протянул руку к папке, которую она все еще сжимала. Осторожно, стараясь не касаться ее пальцев, вынул папку из ее рук, положил на столик у кровати. Потом его рука вернулась. Легла на ее пальцы, сжатые в кулак.
— Я жив, — сказал он тихо. — И ты жива. И все будет хорошо.
Она не ответила. Не могла. Сидела, чувствуя тепло его руки сквозь ткань перчатки, и смотрела на свои колени, на рассыпанные листы, на то, как ветер, ворвавшийся в открытую форточку, шевелит уголки бумаг.
— Ты чего, плачешь? — спросил он вдруг.
Она дернула головой. Резко. Отрицательно. Подняла на него глаза. В черных, бездонных, скрытых маской глазах не было слез.
«Не плачу. Не умею»
Калаэн усмехнулся. Криво, одними уголками губ.
— Ну и правильно, — сказал он. — Я еще не настолько оклемался, чтобы переживать женские слезы.
Она фыркнула. Беззвучно, но он, кажется, услышал.
В комнате было тихо. Где-то за окном перекликались часовые, в коридоре кто-то прошел, звякнул ключами. Тень сидела на краю кровати, и ее пальцы, все еще сжатые в кулак, медленно, очень медленно разжимались. Она чувствовала тепло его ладони, чувствовала, как ровно и сильно бьется его пульс.
Калаэн молчал. Смотрел на ее руки, на рассыпанные по одеялу бумаги, на то, как ветер шевелит край шторы, впуская в комнату холодный, предрассветный воздух. А потом сказал, не глядя на нее:
— Ты меня побила папкой. По голове.
Она дернулась, собираясь отстраниться, но он не отпустил. Пальцы его, лежавшие поверх ее руки, чуть сжались.
— Я к чему веду, — голос его был тихим, хрипловатым, но в нем не было ни капли командирской резкости, к которой она привыкла. — Если бы я был тебе безразличен, ты бы просто ушла. Или дождалась, пока я усну, и подсунула донесения под дверь. Но ты пришла. И ты меня побила.
Она не ответила. Смотрела на их переплетенные пальцы, на то, как его большой палец медленно, едва заметно гладит ее запястье сквозь ткань перчатки.
— Это что-то значит, Тень, — сказал он. — И я хочу знать, что.
Она молчала. Внутри, где еще недавно клокотала ярость, разливалось что-то тяжелое, тягучее, от чего трудно было дышать. Она попыталась усмехнуться, изобразить привычную, ледяную насмешку, за которой всегда пряталась.
«Если ты помрешь, я свой участок не получу», — вывели ее пальцы, и жест этот получился неуклюжим, слишком быстрым, слишком нервным.
Калаэн посмотрел на ее руки. Потом медленно поднял взгляд, встретился с ней глазами. В его серых глазах не было усмешки.
— Тень, — сказал он, и голос его был спокойным, но в этой спокойствии было что-то, от чего у нее перехватило дыхание. — Ответь серьезно. Пожалуйста.
«Ты мне друг», — вывели ее пальцы. Медленно, словно каждое движение давалось с трудом. «Самый близкий. Самый...»
Она не договорила. Потому что слова, которые она хотела сказать, не складывались в жесты, застревали где-то в горле, в груди, где он заслонил ее от выстрела.
Калаэн смотрел на нее. Долго. Очень долго. Потом спросил тихо, так тихо, что она услышала не ушами, а кожей, всем телом, каждой клеткой:
— Только друг?
В комнате стало так тихо, что она слышала, как бьется его сердце. Или это было ее собственное? Она не могла разобрать.
Его рука медленно поднялась и потянулась к ее лицу, к тому месту, где ткань маски плотно облегала шею. Рука в перчатке дернулась к поясу, к кинжалу, которого там не было. Она оставила его у двери, когда заходила к нему.
— Не бойся, — голос его был хриплым, тихим. Пальцы остановились в волоске от маски, не касаясь. — Я не буду снимать. Я просто...
Он замолчал. В его серых глазах, подсвеченных тусклым светом лампы, не было ни приказа, ни требования. Только просьба, которую он не умел произносить вслух, когда просил ее остаться, когда просил быть осторожнее, когда просил вернуться.
— Можно? — спросил он.
Тень не шевелилась. Смотрела на его пальцы, застывшие у края маски, на то, как они дрожат. Чуть-чуть, едва заметно. Она знала эту дрожь. Чувствовала ее в своей собственной руке, когда подносила кинжал к горлу врага. Или когда сжимала пальцы Наллы, укладывая ее спать.
Желание. Страх. Решимость.
Она не кивнула. Не шевельнулась. Просто перестала дышать.
И тогда его пальцы коснулись края ткани. Он приподнял ее, совсем чуть-чуть, настолько, чтобы освободить нижнюю часть ее лица. И замер.
— Я не хочу быть просто другом, — сказал он тихо.
А потом подался вперед и поцеловал ее.
Поцелуй был не таким, как в Геларте. Там, под прицелом чужих глаз, все было игрой, расчетом, маской. Здесь не было ничего, кроме него. Его губы двигались медленно, осторожно, будто он боялся ее спугнуть. Он целовал уголок ее рта, потом снова губы, неторопливо, с наслаждением. Тихая, почти отчаянная нежность, от которой у нее внутри все переворачивалось.
Его рука скользнула ей на затылок, удерживая, не давая отстраниться. Он углубил поцелуй, и она почувствовала, как мир переворачивается, как время останавливается, как все, что было — война, смерть, страх, — исчезает, оставляя только его губы, его руки, его дыхание, смешавшееся с ее дыханием.
Она не знала, что делать. Не умела. Ее учили убивать, красть, выживать. Не любить. Не отвечать на поцелуи, если этого не требовало задание.
Ее рука, что еще секунду назад тянулась к поясу, медленно, очень медленно поднялась. Она стянула перчатку и пальцы коснулись его щеки. Она чувствовала щетину, которая уже начала пробиваться, тепло, которое шло от его кожи. И то, как он замер, когда она ответила.
Калаэн выдохнул. Прямо в ее губы. Его рука, все еще лежавшая на ее затылке, скользнула ниже, к шее, притягивая ее ближе. Он целовал ее теперь иначе — глубже, настойчивее, но без требовательности, которой она так боялась. В этом поцелуе было все, что он не мог сказать словами. Страх, который он испытал, когда закрывал ее собой. Облегчение, когда понял, что жив. И то, что он чувствовал каждый раз, когда она уходила в ночь, не зная, вернется ли.
Она отвечала. Плохо, неумело, но отвечала. Ее пальцы скользнули в волосы, жесткие, чуть влажные после духоты палаты. Она чувствовала, как он вздрогнул, когда она коснулась затылка, как его дыхание сбилось, когда она, повинуясь какому-то древнему, звериному инстинкту, прикусила его нижнюю губу.
Калаэн ответил. Прижал ее к себе, и она почувствовала, как под рубашкой напряглись мышцы, как часто и сильно бьется его сердце. Он целовал ее так, будто боялся, что она исчезнет, растворится, как всегда, как тень, которой она была.
А потом он тихо, сквозь зубы, зашипел.
Она отпрянула мгновенно, испуганно, руки ее взметнулись к его груди, туда, где под рубашкой белела повязка. Калаэн поморщился, прижимая ладонь к боку, и выдохнул, длинно, шумно.
— Крег... — прошептал он, и в этом слове было столько досады, что она невольно фыркнула. — Какой же момент... Испорчен...
Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной, и Тень, глядя на него, чувствовала, как внутри разливается что-то тихое, усталое, почти нежное.
«Идиот», — сложились ее пальцы, и в этом жесте не было злости.
— Сам знаю, — он усмехнулся, и в глазах его плясали чертики, которые она видела в повозке, в лесу, на пепелище его шатра. — Но поцелуй был... — он помолчал, подбирая слова, — ...стоил того.
Он смотрел на нее. На ее губы, раскрасневшиеся, чуть припухшие. На край маски, все еще приподнятый, открывающий нижнюю часть лица. На то, как она часто, сбивчиво дышит, как человек, который только что вынырнул из ледяной воды.
— Я хочу тебя, — сказал он. Просто, без обиняков и той красивой, светской обходительности, с которой он, наверное, говорил с другими женщинами. — Хочу всю целиком.
Она не ответила. Сидела, глядя на него, на этого невозможного, невыносимого человека, и чувствовала, как пальцы ее, все еще лежащие на его груди, медленно, очень медленно, разжимаются.
Калаэн накрыл ее руку своей. Пальцы его были теплыми, сухими, и он гладил ее запястье большим пальцем, так же, как тогда, в столичной каморке, когда она умирала, а он держал ее за руку и не отпускал.
— Тень, — сказал он тихо, — когда это все кончится... когда война закончится...
Она смотрела на него. Ждала.
— Я хочу, чтобы ты осталась, — сказал он. — Просто... осталась.
Она молчала. Смотрела на его лицо, бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами, на повязку, проступающую сквозь ворот рубашки, на руки, которые все еще дрожали, когда он гладил ее запястье. Край маски все еще был приподнят, и она ощущала его взгляд на своем лице, на губах, на скулах, на том, что он мог видеть.
— Можно? — спросил он снова. И она поняла.
Он мог бы снять маску. Мог бы, наконец, увидеть то, что скрывалось под ней столько месяцев. И она, наверное, позволила бы. Сейчас, в эту минуту, когда мир сузился до размеров этой комнаты, этой кровати, его рук, она позволила бы все.
Но он не стал.
Его пальцы, коснувшиеся края маски, замерли. Потом медленно, очень медленно, опустились. Он поправил ткань, возвращая ее на место, закрывая ее лицо, ее губы, ту часть ее, которую она так долго прятала.
— Не сейчас, — сказал он тихо. — Но врать тебе я не хочу, искушение сорвать с тебя эту тряпку слишком велико. Впрочем... не ее одну.
Он усмехнулся, и в этой усмешке была правда, которую она чувствовала кожей каждый раз, когда он смотрел на нее. Каждый раз, когда они оказывались слишком близко.
Тень сидела, не в силах пошевелиться. Край маски был опущен, ткань снова плотно облегала лицо, пряча то, что он мог бы увидеть. И она не знала, жалеет ли об этом. Или рада.
Его рука все еще лежала на ее запястье. Теплые, сухие, чуть шершавые пальцы гладили тонкую кожу там, где перчатка не закрывала кисть. Она смотрела на это прикосновение, на то, как его большой палец выписывает медленные, успокаивающие круги, и чувствовала, как внутри, где только что бушевало что-то огромное, незнакомое, пугающее, начинало понемногу утихать.
Тень подняла руку. Медленно, потому что пальцы дрожали, и она не могла это контролировать. Никак. Они дрожали, когда она сложила первый жест, и дрожали, когда складывала второй, третий. Калаэн смотрел на эти движения, не перебивая.
«Мы поговорим об этом», — вывели ее пальцы, и она сама не узнала этого жеста из-за того, каким медленным и неуверенным он был. — «Позже. Когда война закончится».
Она опустила руки на колени. Сжала их в кулаки, чтобы они перестали дрожать. Но дрожь не проходила. Она чувствовала, как мелко, противно трясутся пальцы, как колотится сердце где-то в горле, как кровь стучит в висках. И знала, что он это видит. Видит, как она не может успокоиться. Как не может взять себя в руки, стать той идеальной, бесстрастной Тенью, которой была всегда.
— Обещаешь? — спросил он тихо.
Она подняла на него глаза. В черных, бездонных, скрытых маской глазах плескалось то, чему она не могла подобрать названия. Страх? Надежда? Или то самое, что она так долго прятала, что забыла, как оно выглядит?
Она опустила взгляд.
Не могла смотреть на него. Не могла смотреть на эти глаза, которые видели слишком много. Которые видели ее настоящую. Ту, которую она сама боялась в себе признать.
Она сжала руки так, что ногти впились в ладони. Боль, острая, привычная, вернула способность думать. Но не способность отвечать.
Калаэн ждал. Молча. Терпеливо. Как умел ждать только он, когда речь шла о ней.
Она глубоко вздохнула. Заставила пальцы разжаться. Подняла руки. Жест получился коротким, почти грубым, но она повторила его, четче, медленнее, чтобы не было ошибки.
«Обещаю».
— Тогда я подожду, — сказал он. — Только не очень долго.
Она не знала, сколько это будет. Не знала, сможет ли когда-нибудь стать той, кто умеет быть рядом, умеет быть просто... женщиной. Не тенью. Не оружием. Не инструментом. Но позволила себе поверить. Хотя бы на эту минуту. Хотя бы на этот вечер.
Она чуть склонила голову. Жест, который он выучил одним из первых. Который означал: «Да». Или: «Хорошо». Или: «Я тоже». В зависимости от того, как смотреть.
Калаэн смотрел так, как хотел. И улыбался.
Она сидела на краю его кровати, чувствуя тепло его руки на своем запястье, и думала о том, что когда-нибудь, может быть, она снимет маску. Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь.
Он обещал ждать.
И она верила.