8
Леди Милослава Оберлинг, нервно сжимая руки, не отрывала глаз от горизонта. Там не было ни гор, ни лесов, ни болот - там была Степь. Ей с огромным трудом удалось найти возницу, который за весьма внушительную сумму доставил ее к границе с владениями степного хана. Раньше она никак не была обозначена. Сейчас здесь были врыты в землю каменные столбики. "Расточительство, огромный труд и невероятная гордыня - вот что такое ваша граница", - раздраженно подумала женщина.
Возница наотрез отказывался ехать дальше, несмотря на то, что расстояние между столбиками было внушительное. Там повозка проедет с легкостью. Он выгрузил Милославин сундук на землю, развернул лошадь и помчался прочь, явно радуясь, что его не заметил никто из страшных степняков. Женщина уныло попинала сундук, а затем уселась на него. Бросить вещи было жалко. Сил едва хватало, чтобы сдвинуть его с места. Немного подумав, Милослава все же ухватилась за ручку сундука и, упираясь каблуками в сухую землю, затащила свое имущество на территорию Степи. Теперь ей было спокойнее. Женщина потрогала затылок - солнце палило нещадно, того и гляди заработаешь солнечный удар. А платки в сундуке только шерстяные; ни к чему в Галлии шелковые. Голову бы прикрыть, а нечем.
Не прошло и четверти часа, как вдалеке взметнулась пыль и послышался топот копыт. К ней приближались два всадника, и их лица нельзя было назвать приветливыми. Напротив, они казались страшно недовольными, поняв, что леди Оберлинг сидит на их стороне.
- Женщина, - заговорил один из них, приблизившись. - Это не твоя территория. Это степь. Ты нарушила границу.
- Я знаю, - спокойно ответила Милослава.
- Мы сейчас вытащим твой сундук, ты уйдешь прочь и мы забудем, что видели тебя.
Леди Оберлинг заметила, что говорит с ней тот степняк, который младше. Ему, наверное, чуть больше двадцати. А второй, уже с сединой в коротких черных волосах и морщинами на лице, молчит и внимательно смотрит на нее своими узкими глазами.
- Я приехала за своей дочерью и не уеду, пока не поговорю с ней, - равнодушно пожала плечами женщина. - Так что можете брать мой сундук и поедем к хану.
- Никуда ты не поедешь, - горячо воскликнул юноша. - Разве что домой!
- Хорошо, - покладисто кивнула Милослава. - Тогда я подожду Тамана здесь. Выгнать вы меня не сможете - силенок не хватит. Рано или поздно хан приедет - он всегда решает все проблемы лично.
- Да что вам тут, медом намазано! Едут и едут! - завелся молодой, но вдруг замолчал, увидев, что старший поднял руку.
- Кнесса Милослава, я полагаю? - вполголоса спросил седой степняк. - Таман ждет вас. Меня зовут Хариз. Вы, наверное, меня не помните.
Милослава покачала головой, но Хариз интересовал ее мало:
- Ждет? И давно?
- Всегда, - коротко ответил степняк.
Милослава вдруг побелела и закусила губу:
- Разве он еще помнит обо мне?
- Всегда, - повторил мужчина.
Он ловко спрыгнул с коня, протягивая к ней руку:
- Вы ведь ездите верхом? Камиль, останешься с сундуком. Кнесса поедет на твоей лошади. Я пришлю телегу.
- Да кто она такая? - не утерпел юноша.
- Шабаки хана, - веско ответил Хариз.
Он помог Милославе взобраться на лошадь - в мужское седло, для чего ей пришлось задрать юбку едва ли не до колен, опустил стремя и жестом велел следовать за ним.
Женщина и сама не понимала, отчего вдруг так заколотилось сердце от этого "всегда". Она ехала сюда в полной уверенности, что прошлое забыто и похоронено. Ей не нужен степной хан, у нее муж, дети, замок Нефф. Милослава только хотела увидеть дочь и убедиться, что она живая. Много лет она даже не вспоминала про Тамана. В дороге Милослава пыталась представить, как он выглядит, и обнаружила, что образ степного хана почти стерся из памяти. А теперь вдруг женщина увидела перед собой узкие злые глаза - будто и не было этих двадцати лет.
Всегда!
Она тронула коленкой лошадь - как они выучены здесь, в Степи, тело тоже вдруг вспомнило. По шее и спине стекали капли пота, лоб и волосы тоже были мокрые. Богиня, как хорошо дома, в замке Нефф! Нет там ни жары, ни палящего солнца, ни пыльных дорог.
- Мы можем ехать быстрей? - нервно спросила леди Оберлинг своего сопровождающего. - Свариться можно, как жарко!
- Как пожелаете.
Хариз стукнул бока коня пятками, издал гортанный крик и пустился в галоп. Милослава не отставала. А вот за это ощущение ветра в лицо и скорости можно и простить жару и безжалостное солнце. В горах такая езда просто невозможна. Вот по этому ощущению она скучала! Словно в прошлое вернулась! Никаких ограничений, никаких преград! Это Степь, где можно сбросить с себя шелуху глупых запретов и унылых правил! Оказывается, она никогда по-настоящему не знала, не понимала этого края. Здесь не только птицы свободны.
Нервное напряжение последних дней вырвалось вдруг изнутри в воинственном крике. Милослава ударила пятками лошадь, вырвалась вперед, жадно глотнула ветер, растрепавший волосы.
Мужчина, который стоял на ее пути, широко расставив ноги и скрестив сильные смуглые руки на груди, был ей незнаком, но странным образом, это всё ещё был ее мужчина. Через столько лет. Всегда. Леди Оберлинг натянула поводья, останавливая свой полет, и замерла будто ледяная статуя. Таман вскинул на нее узкие черные глаза, совершенно серьезно оглядел ее с ног до головы, а затем, хитро усмехнувшись, провел шершавой бугристой ладонью по нежной коже коленки. Милослава дернулась.
В такую жару в Славии и уж тем более в Степи никто не носит чулок. На женщине было самое тонкое ее платье и небольшие батистовые панталоны, наспех купленные в приграничной лавке. Под муслиновым подолом, задранным для удобства, были не только голые коленки, но и обнаженные бедра, куда, не отрываясь от шелковистой женской кожи, скользила сейчас мужская ладонь.
Милослава уже давно забыла, что она женщина. Что ни говори, а разница с супругом в двадцать лет давала о себе знать. Шестидясетилетний Максимилиан, хоть и оставался по-прежнему породисто-красив, давно уже приходил в ее комнату вечером просто поболтать. Милослава любила мужа, обожала, боготворила, не представляла своей жизни без него. Она сидела у его ног, склоняла голову на его колени, целовала руки - по-другому любить она просто не умела. В их паре она всегда была меньшей, хотя порой ей говорили, что лорд Оберлинг порабощен своей красавицей-женой. Она безмерно уважала супруга, восхищалась его силой, острым умом и справедливостью, была благодарна за доброту и заботу. Ей казалось, лучше жизни и представить нельзя.
Но сейчас весь ее мир разбивался вдребезги об этот горящий взгляд черных глаз и дрожащую мужскую ладонь на бедре. Максимилиан любил ее. Но вот так не смотрел ни разу.
Ей пришлось встряхнуться, чтобы вспомнить, зачем она действительно приехала сюда. Могла бы - надавала бы себе пощечин.
- Я приехала за Викторией, - твердо сказала она.
Говорить надменным холодным тоном и ставить на место наглецов одним лишь взглядом она умела всегда.
- Ты приехала ко мне, - глухо сказал Таман. - Одна. В мой дом.
И она не могла не ответить, ведь это было правдой. Она вообще никогда не могла ему врать.
- Да.
Хан протянул руки, сдергивая ее с седла, поставил на ноги (которые отчего-то подкосились) и сделал длинный шаг назад.
- Добро пожаловать в мой стан, леди Оберлинг, - сухо сказал он.
И Милослава поняла, что всё она придумала. Никто не закинет ее на плечо и не поволочет в шатер. Никто не прервет ее возмущенные крики поцелуем. Это было хорошо, хоть и несколько разочаровывало. Зато она вдруг разом успокоилась и даже смогла улыбнуться.
- Моя дочь... - начала она.
- Теперь и моя дочь тоже, - продолжил степняк. - Я поженил их с Аязом. Не кричи, он ничего ей не сделал, не принудил, не обидел. Я бы с радостью вернул ее Тэлке, но как можно поступить так со своим ребенком? Я видел в нем себя. Он жить без нее не смог бы.
- Ты же смог, - возразила уязвленная женщина.
- Смог? Жить? - в голосе Тамана слышалась горечь. - Ну если это жизнь - каждый день вспоминать тебя... то да, пожалуй, смог. Аяз не такой как я. Он не голодал в детстве. Он не знал холода, от которого трескаютсякамни. Он не дрался за последнюю корку хлеба с псами и с собственными братьями. Я могу жить без еды, без воды, без шатра и даже без сердца. Не хотелось бы, чтобы мои дети научились этому.
- Не заговаривай мне зубы, - резко прервала поток откровений Милослава. - Где моя дочь?
- Ты никогда не щадила меня, - ухмыльнулся Таман. - И это правильно. Я не хочу жалости. Нет здесь Виктории. Она в Ур-Тааре.
- Твою мать! - остановилась леди Оберлинг. - Тогда мне нужно в Ур-Таар.
- Непременно, - кивнул мужчина. - Завтра поедешь. Сегодня ты моя гостья.
- Я хочу сегодня, - упрямо ответила женщина.
- Сегодня хотеть буду я, - неожиданно и твердо ответил степной хан. - Я хозяин, ты гостья. Вот о чем ты сейчас подумала?
Щеки у Милославы залила краска. О чем она подумала - было совершенно ясно. А Таман вдруг расхохотался как мальчишка. Он вообще будто помолодел лет на десять.
- А где все? - внезапно заметила она. - Женщин нет.
- Нет, - согласился хан. - Забой скота. Здесь только мужчины. Мы теперь живем в шатрах с весны до середины лета. Затем женщины моего рода возвращаются в город. А мужчины готовятся к большой ярмарке. На Хумар-дане я договорился о продажах мяса и шкур. Скот проверяют, сортируют. Часть погонят в Славию, часть оставят на зиму, но в основном - под нож. Будем солить, вялить, коптить. Потом уборка зерна. Хлопок уже собрали. Потом виноград. Да ты и сама знаешь, как много работы на исходе лета.
- Сколько раз сеете зерно? - полюбопытствовала Милослава.
- Один. Я пробовал два - не успевает вызревать.
- А если озимые?
- Что значит "озимые"? - не понял хан.
- Зерно можно сеять осенью за три-четыре седмицы до первого снега. Так делают в Пригорьях. У нас холодно, мало солнца и короткое лето. Пшеница зимует под снегом и уже весной начинает расти. Такая успевает у нас вызревать, правда, не колосится, остается низкой. Но урожайность хорошая. У тебя здесь вообще к маю можно убирать будет. Можно спокойно посеять яровое зерно - вот и второй урожай.
- Это какой-то особый сорт? - заинтересовался хан. - Морозостойкий?
- Да, - кивнула женщина. - И рожь еще так сеют, и овес можно, но он более нежный. А рожь даже лучше стоит, чем пшеница. Но, конечно, нужен снег. - На то у меня есть маги, - кивнул Таман. - Мне нужно такое зерно. Где его купить? Я успею засеять в этом году, времени полно. Дай мне рекомендации торговцев.
- Я напишу тебе письмо и сама куплю зерно и рожь. Я ведь только на Викторию взгляну и домой. Меня сыновья ждут.
- И муж, - остро взглянул на нее Таман.
- И муж, - согласилась Милослава.
- Не жалеешь? - неожиданно спросил степняк.
- У меня не было выбора.
- Ты могла бы вернуться. Он бы отпустил.
- Куда? Второй женой в твой шатер? - с горечью спросила женщина. - Или потребовать выгнать Наймирэ - которая жила одним тобой?
- Да. Я бы выбрал тебя. Я всегда выбираю тебя.
- А я выбрала Макса, - твердо сказала леди Оберлинг. - Он прекрасный супруг. Ты бы никогда не стал таким.
Таман только неопределенно пожал плечами. Стал бы. Он бы кем угодно стал ради нее. У него и сейчас голова кружилась от ее запаха, от ее присутствия, от одной только мысли, что она тут, рядом - живая, настоящая. И не нужно даже прикасаться к ней, чтобы ощутить острое счастье, раздирающее грудь на части.
Рядом с ней он больше не был ханом - невозмутимым и твердым отцом этих земель и полудикого народа. Он снова ощущал себя двадцатилетним и оттого неожиданно завидовал сыну, который оказался хитрее, наглее и удачливее.
---
Таман и сам не знал, что настолько любит его - этого избалованного гордого мальчишку, в котором он узнавал свое продолжение. И если Аязу была нужна Виктория - хан сделает всё, чтобы ему помочь. Даже пойдет против своей шабаки. Особенно сейчас, когда мальчик едва живой от терзающего его чувства вины.
Когда сын пришел к нему с мертвыми глазами и спросил, как отец сумел выжить без своей женщины, Таман не на шутку перепугался. Что такого натворил Аяз, чтобы задавать подобные вопросы?
- Вики беременна, - опустил голову мальчик. - Дадэ, что мне делать?
- Радоваться? - неуверенно предположил Таман.
- Она не хочет ребенка. Она еще совсем дитя. Я должен был уберечь ее.
- Должен был, - согласился Таман. - Но уже поздно. Ребенок - это чудо.
Он едва удержал язык, чтобы не сказать, что ребенок от любимой - это самое большое счастье в мире. Не Аязу он может это сказать. Не тому, кого он сам не ждал и не хотел когда-то. Внезапно хан осознал, что ощущала Наймирэ, когда носила его детей. Это больно.
- Что я наделал, дадэ? - опустился на подушку Аяз, пряча лицо в руках. - Я украл ее, напугал, обманул... Я лишил ее выбора. Я забрал у нее свободу. А сейчас забираю и тело. Лучше бы я никогда ее не встретил. Без меня Вики могла бы быть счастлива.
Таман сел рядом с ним так близко, что касался его плечом. Он никогда не умел быть нежным с взрослыми детьми, а особенно с Аязом. Девочек он еще мог обнять или поцеловать. Маленького Шурана хан щекотал и подбрасывал в воздух. Средних можно было хлопнуть по плечу или погладить по голове. А как поддержать уже взрослого парня, как показать ему свою любовь?
- Никогда не думай, что могло быть, - наконец, сказал он. - Прошлого не изменить. Думать о том, что могло бы быть - это путь в никуда. Попробуй с ней поговорить. Вики - умная и добрая девочка. И ты, кажется, ей нравишься.
- Она меня ненавидит, - глухо сказал сын. - Понимаешь, если я услышу это еще раз, я просто умру. Мне так страшно, дадэ! Как я буду жить без нее?
- Просто жить, - подумав, сказал Таман. - Дышать, есть, пить. Когда-нибудь ты вдруг поймешь, что ничего не изменилось вокруг и мир не рухнул оттого, что у тебя внутри что-то сломалось. И ты научишься находить утешение в том, что она есть где-то в мире, дышит тем же воздухом, что и ты, ходит по той же земле... И даже счастлива, пусть и без тебя.
- Знаешь, я раньше ненавидел тебя, - признался Аяз. - Думал, что ты дурак, что не видишь, какая хорошая у тебя жена. Что ты пользуешься ей и ничего не даешь взамен. Но сейчас понимаю, что вовсе не смог бы жить ни с кем, кроме Вики. Зачем ты женился, дадэ?
- У меня не было выбора, - прошептал Таман. - Ханом мог быть только женатый мужчина. Я не знал, где она. Я потерял свою шабаки, а потом у меня сквозь пальцы начала ускользать и Степь. Я чувствовал, что смогу дать своей родине гораздо больше, чем Хариз. Я ведь с детства знал, что стану ханом. Я готовился. Я учился. У меня было столько планов! Я и не мог позволить себе потерять всё из-за глупых традиций! Две любви у меня было - Степь и Милослава. Степь я полюбил первой, и она никогда мне не изменяла. Поэтому я взял жену. Именно Наймирэ, потому что эта девочка всегда смотрела только на меня.
- Ты жалел об этом?
- Только однажды, когда смог отыскать Милославу. Я стоял, держал ее в руках и ненавидел себя за то, что не могу всё бросить и уехать с ней на край света.
- Я бы бросил, - тихо сказал Аяз.
- Потому тебе и не быть ханом. Ты свободен. Знаешь, она всё поняла. Она так и сказала: выбора нет. Твоя жена - Степь. А мой муж - замок Нефф. И я отпустил ее. Потому что хотел, чтобы она была счастлива, пусть и без меня.
- Ты думаешь, надо отпустить Вики? - растерянно спросил Аяз.
- Ты баран? - не выдержал хан. - Она ждет твоего ребенка! Она твоя жена! Ты добился всего и хочешь убежать от ответственности? Сам отказаться от своей шабаки? Совсем рехнулся?
- Ты же сказал, что шабаки только у вождей бывает.
- Мало ли что я сказал! - толкнул его плечом отец. - Шабаки - это та, которая делает тебя больше, чем ты есть.
- Спасибо, - внезапно вскочил Аяз. - Спасибо, дадэ! Ты меня просто спас! Я знаю, что буду делать!
---
Ну, хоть кто-то знал, что ему делать. Таман вот не знал. Она здесь. Возле его шатра. И дыхание сбивается, и руки трясутся, и внутри жаждущая пульсирующая тьма. И какое ему дело до Оберлинга?
Милослава смотрела внимательно и строго, и хан прятал глаза, не желая ее жалости. Она всегда понимала его слишком хорошо.
- Зайдешь? - предложил он с нервной усмешкой.
Она смотрела на него, затаив дыхание. Когда Милослава ехала в Степь за дочерью, она даже не думала о том, что снова встретится с Таманом. Нет, она никогда его не забывала... но столько лет прошло! Он - всего лишь часть её прошлого. Да, она всегда его любила где-то очень глубоко в сердце. Кусочек её души принадлежал и ему тоже. Первая любовь, говорят, не забывается... вот и она помнит.
Ей сорок. Её ровесницы уже и бабушки, почтенные женщины, строгие и холодные. И она сама такая. Всю жизнь свою - леди. Строгая к самой себе. Никогда не позволившая себе ни малейшего нарушения приличий. Только с ним. Один лишь Таман вызывал в ней вот такие странные ощущения - с ним в ней просыпалась какая-то другая Милослава. Грешная и абсолютно свободная. Не вода, а огонь, ветер и трава одновременно.
Она любила Макса. В этом не было никаких сомнений. Почитала его, уважала. Любила ночи с ним - оборотнем. Хоть и в возрасте он уже, хоть и злоупотребляет порой спиртным - но в постели он силен, как и раньше. Когда ему это интересно, конечно. Любила с ним дни: беседовать с Оберлингом - чистое удовольствие. Он много читал, знал про все на свете. Любил архитектуру, разбирался в истории. Удивительного кругозора человек!
Он был прекрасным отцом и образцовым мужем, и Мила знала, была уверена, что ей повезло невероятно. Ни разу она не пожалела, что выбрала его. А Таман оставался лишь воспоминанием - приятным, без сомнения. Так сладко знать, что тебя любят! Всегда.
Но горячая мужская ладонь на ее колене вдруг выбила Милославу из колеи. Ладонь - и скачка по Степи. Как и раньше, в ней вспыхнуло что-то дикое, то, что она давно уже позабыла. И так, как Таман, на неё не смотрел ни один мужчина. Обожающе. Восторженно. Жадно. Она понимала: хан не видел её саму. Не видел седых волосков. Не видел пожухлой уже кожи в уголках глаз. Не видел и того, как она опускает плечи устало. Она была красивой - идеальной.
Сорок лет! И все эти годы - он любит. Так, как никто её не любил.
Таман не мог оторвать от нее глаз. Она здесь. Возле его шатра. И дыхание сбивается, и руки трясутся, и внутри жаждущая пульсирующая тьма. Замужем? Когда это степняка останавливала подобная мелочь? И какое ему дело до Оберлинга?
Милослава же, как ему казалось, смотрела внимательно и строго, и хан прятал глаза, не желая ее жалости. Она всегда понимала его слишком хорошо.
- Зайдешь? - предложил он с нервной усмешкой.
Леди Оберлинг знала степные обычаи - недаром она когда-то всерьез думала стать его женой. Если женщина заходит в шатер мужчины - она соглашается на всё. Но... был ли в ее жизни мужчина, так ее любивший? И стоит ли противиться искушению, если лучшие годы уже позади, даже дочь уже вылетела из гнезда, и всё, что ждет впереди - лишь старость? Холодная постель... и мысли о том, что жизнь могла сложиться совсем иначе. Таман... как же она его когда-то любила, если через всю жизнь пронесла осколки этой любви? Почему не сдалась, почему выбирала умом, а не сердцем?
Устоять? Но как? Она ведь мечтала о его руках и губах. Не однажды. Когда муж её был буен, бил посуду и крушил мебель во хмелю - Мила закрывалась в своей спальне и невольно думала о том, что все могло бы быть иначе. Утром ей стыдно было за эти мысли, Макс просил прощения, она прощала...
А степняк, словно разглядев ее сомнения, шагнул к ней - полуголый, остро пахнущий мужчиной. Не потом, не конским запахом - нет. Трава, кожа, ветер. Этот его особенный запах. Только его. Положил руки ей, вечно сомневающейся, на плечи. Заглянул в глаза. И вдруг с невнятным рычанием подался вперёд, ловя жадным ртом её губы. Целоваться он не умел совершенно, даже теперь, в зрелом уже возрасте. Макс - тот умел всё, был в делах любви настоящим виртуозом. Но вот так от его поцелуев Милославу не вело. А от горячих губ степняка, так властно сминавших её, от языка, скользнувшего по её зубам, она потерялась совершенно. Вспыхнула, как лучина, ухватилась за его плечи. Он всё понял, подхватил ее на руки, шагнул в шатер. Снова царапнуло где-то внутри: Макс совсем не мог носить её на руках, у него больные суставы. Да и никогда особо не носил. Макс был её соратником, другом, братом... партнёром. А Таман - только возлюбленным. И никем больше. Только - любовник.
Уложил её на покрывала, опустился рядом. Расстегнул платье, стянул с нее. Поцелуями прошёлся по длинной тонкой спине. Мила выгибалась в его руках, постанывала тихо. Вся его, до кончиков пальцев. Дрожащими руками гладил её грудь и бедра - как святыню. Чувствовал её влагу. Она готова была его принять сейчас. Она желала этого.
И она была женой другого.
Он по-прежнему любил ее сильнее, чем себя. Да. Он может её взять сейчас. Он уже её взял - не физически. Мысленно. Можно даже сказать - душою. Вот только завтра она возненавидит его навсегда. И себя возненавидит. Предельно честная, она не станет скрывать от мужа измену. А ведь у неё дети. И дом, этот ее замок. И гордость. И что она будет делать, куда пойдёт? К Таману в шатер? Он возьмёт даже без капли сомнений. Не в шатер даже, а во дворец.
Но только второй женой, оскорбляя этим и её светлый образ, и Наймирэ. Не сможет так - ни та, ни другая.
Он знал свою любимую очень хорошо и никак не мог позволить себе сломать её жизнь.
Укутал вздрагивающую, покорную Милославу в одеяло, поцеловал ещё раз в лоб, шепнул: "спи" и вышел.
Она плакала. Он слышал. Сдавленные рыдания из шатра никак не добавляли ему душевного равновесия. Понимал: сейчас она ощущает себя брошенной, растоптанной, униженной. Отверженной.
Но Милослава сильная, она справится. Как всегда это делала. Она падала, поднималась и шла дальше. И он - такой же.
Потом она поймёт и скажет спасибо.
Желание вернуться к ней, взять её немедленно, поставить на четвереньки на подушки и вонзиться в податливое женское тело становилось почти нестерпимым. Хотелось наматывать на руку её волосы. Хотелось оставлять синяки на плечах и бёдрах. Хотелось брать её всю ночь в тщетной попытке утолить многолетний голод. Таман вдруг понял, что если останется здесь, то не устоит. Надо бежать.
Встал, велел Харизу позаботиться о кнессе Градской, утром накормить её и привезти в дом Аяза, оседлал коня и умчался прочь, как будто за ним бесы гнались.
Уже подъезжая к Ур-Таару - на рассвете - спешился, остановился, глядя на творение его рук и признался сам себе: не от нее он бежит, от себя. Не ее пожалел. Свою жизнь ломать не захотел. Двадцать лет назад он бы даже не подумал остановиться. Все бы потерял ради неё. А теперь - стыдно. Перед Наймирэ, перед сыном, перед кнесами, перед народом своим. Он, хан, правитель, он не может себе позволить вот так... Хорошо, если об этой ночи никто б не узнал. А если б Милослава вернулась к нему навсегда - это изменило бы всю налаженную жизнь.
Он попросту струсил.
А ещё... такая вот, чужая, недоступная - она была ему ближе.
Потер лицо руками, ухмыльнулся - нет, Таман, не её ты любишь больше всего в жизни. Себя. И в ней - тоже любишь себя.
А некоторые мечты должны оставаться мечтами.
***
Жена спала в одной комнате с детьми: он всегда ругал ее за это. Хан прокрался к ней, стараясь никого больше не разбудить, положил руку на теплое женское плечо и, едва она открыла глаза, прошептал:
- Ты мне нужна.
Наймирэ никогда с ним не спорила. Она тут же поднялась, прикрыла одеялом Шурана и последовала за ним в его покои.
- Подожди, - коснулась она его руки. - Я приду через минуту.
У Эмирэ, ее главной помощницы, была своя комната. Она разбудила ее и велела лечь с малышами, чтобы они не испугались, когда проснутся.
Когда женщина зашла в спальню мужа, тот стоял у окна, ссутулившись. Наймирэ подошла к нему, обвила его талию руками, положила голову ему на плечо.
- Что случилось, любимый?
- Милослава приехала, - глухо сказал Таман.
Наймирэ стало очень страшно: она ждала приезда Милославы не меньше, чем он.
- Почему ты здесь, а не с ней? - дрожащим голосом спросила она.
- Ты нужна мне, - ответил муж, сжимая ее в объятиях. - Ты меня не бросишь?
- Я останусь рядом, даже если ты приведешь ее в свой дом, - просто сказала Наймирэ. - Я без тебя умру.
- Не приведу. У меня только одна жена, и это ты.
Женщина в его объятьях вздрогнула всем телом и прижалась к нему еще плотнее. Она не знала и не хотела знать, что произошло между ее мужем и Милославой, но была сейчас ей искренне благодарна.
- Тебе надо поспать, - прошептала Наймирэ. - Опять как загнанная лошадь. Ложись.
- Мне надо вернуться. Там овцы...
- Справятся и без тебя. Хариз прекрасно тебя заменит. Спать.
- Ты ляжешь рядом? - отчего-то она была ему сейчас нужна как воздух.
- Если ты пожелаешь.
- Пожалуйста, - прошептал Таман, ловя ее руку и переплетая их пальцы. - Будь со мной.
Она легла рядом с ним, уткнувшись в его плечо. Таман уснул мгновенно, а Наймирэ еще долго утирала слёзы и улыбалась в темноту, про себя благодаря степного бога за приезд Милославы.