Глава 22

Психиатрическая клиника раскинулась у подножия пологой горы на самой окраине Златогорска. Открыли ее стараниями какой-то купчихи больше ста лет назад.

Старые корпуса до сих пор имели величественный вид — обилие лепнины по фасаду, колонны, широкие лестницы с каменными ступенями вели к резным белокаменным порталам. Витиеватые кованые навесы над центральными входами походили на балдахины над троном какого-нибудь индийского раджи.

Вокруг обширный парк с вековыми дубами. Сложно представить, что тут располагается психбольница.

Последнее время Рита все больше и больше сталкивалась с чем-то мрачным и неприятным. Началось все со смерти сестры. Похороны, поминки, авария. Теперь прямо с кладбища попала в психушку. Хорошо хоть не с диагнозом, а как посетитель.

Да уж, не слишком романтичная работа у частного детектива. Вместо погонь и интеллектуальных размышлений у камина или за солидным дубовым столом, крытым зеленым сукном бродить среди могил и общаться с клиническими идиотами.

Соловьев набрал номер и через несколько минут на крыльцо вышла высокая худая женщина предпенсионного возраста. Как и положено, в белом халате и белой шапочке на голове. На плечах серая пуховая шаль, на ногах стоптанные шлепанцы, сделанные из старых босоножек. Ее вид был не то чтобы небрежен, но очевидно, он ее просто не волновал.

— Ты ко мне, как на работу ходишь, — кивнула она Соловьеву, достала из кармана пачку сигарет и закурила. — Перекурю и пойдем ко мне. Я — Надежда Владимировна, — представилась она Рите.

— А я — Маргарита.

— Как все символично в этом мире, — Надежда Владимировна выпустила изо рта клубы сизого дыма. — Я — дающая надежду. А вы Маргарита, как в романе Булгакова. Там тоже все вокруг психиатрической клинике крутится.

Надежда Владимировна не докурила сигарету, швырнула бычок в урну:

— Холодно сегодня, — передернула она плечами и поплотнее закуталась в шаль. — Идемте в мой кабинет.

Соловьев потянул за медную отполированную столетиями ручку и пропустил женщин вперед.

— Это ко мне, — небрежно кивнула Надежда Владимировна охраннику на Алекса и Риту. — По частному вопросу, оформлять пропуск не надо.

— Понял, — подобострастно кивнул привстав со стула охранник.

Поднялись по лестнице на второй этаж. В больничном корпусе царила тишина. Рита думала, что тут стоит нескончаемый безумный крик душевнобольных.

По коридору прохаживались вполне тихие пациенты в больничных халатах. Никто не пытался наброситься на посетителей и покусать их. Очевидно, у Риты сложился неверный стереотип о подобных лечебных заведениях.

Дверь в кабинет Надежды Владимировны ничем не отличалась от дверей в палаты пациентов. Только узкая бронзовая табличка говорила о том, что за двустворчатой, покрытой десятком слоев масляной краски дверью расположен кабинет заведующей наркологическим отделением

Кабинет Надежды Владимировны оказался огромным и почти пустым. Два больших зарешеченных окна заливали помещение холодным светом мартовского дня.

Небольшой стол, несколько кресел и узкий диванчик у стены, два шкафа с разноцветными папками, платяной шкаф, медицинские книги на полке. В углу старая металлическая ширма. Раковина для рук, над ней зеркало в деревянной раме. Вот, собственно, и все. Очень скромная обстановка, даже аскетичная. Ничего лишнего, все только самое необходимое.

Алекс протянул Надежде Владимировне объемный пакет.

— Ну что ты! — укоризненно посмотрела она не него. — Это совсем не обязательно.

Надежда Владимировна заглянула в пакет.

— Ох, умеешь ты меня порадовать, Саня, — удовлетворенно улыбнулась она и убрала пакет в шкаф. — Располагайтесь, будьте как дома. Чай, кофе, коньяк, виски? — поинтересовалась она.

— Рита, хочешь что-нибудь? — посмотрел на девушку Алекс.

— Нет, спасибо, — отказалась она.

— Зря, у меня отличный армянский коньяк. Родственники пациента привезли с исторической родины. К черному кофе самое то. Может, передумаете? — посмотрела она на Риту.

— Спасибо, мы недавно попили кофе. Как только с кладбища вышли, — нервно хихикнула Рита.

— Да уж, интересный у вас сегодня маршрут, — кивнула завотделением. — Что тебе интересно знать о Рогулине? — перевела она взгляд на Алекса.

— Абсолютно все. Что ты о нем знаешь, с каким диагнозом попал сюда, как давно у него проблемы с головой? Но главное, что он говорит? Что рассказывает о себе? О знакомых? О сыне?

— Ну, что я тебе могу сказать о Рогулине? — повернула голову к Соловьеву Надежда Владимировна. — Типичный случай. В девяностые сколотил неплохое состояние. Занимался торговлей, потом держал сеть небольших ресторанов. На этом развитие бизнеса остановилось. Предполагаю, на этой почве у него и начались проблемы с психикой. Когда у человека сначала идет резкий подъем в жизни, а потом все замирает, начинаются метания. Почему у кого-то получилось подняться выше, а у меня нет? Почему кто-то пробился во власть, а я не смог? Рогулин начал пить. Постепенно все больше и больше. Но алкоголизмом не страдает. Перед тем, как попасть сюда увлекся легкими наркотиками. От этого и его агрессивное поведение. Обострение случилось резко. Что послужило для этого толчком не знаю. Возможно, элементарная бытовая ссора.

— Или сильный испуг?

— Да, или испуг. Катализатором могло стать что угодно.

— С ним поговорить можно?

— Можно. Но он стал, как говорят не медики и дилетанты, овощем. Говорит редко и отдельными несвязанными фразами. Психика нарушена окончательно. Именно наркотики и свели его с ума. Нет легких или тяжелых наркотиков. Все они разрушают мозг. Только у одних он разрушается медленнее, у других быстрее.

— Рогулин недееспособен?

— Да, совершенно. Справка есть, если тебя это интересует. Опекуном выступает его сын.

— Понятно. И имуществом тоже наверняка распоряжается Рогулин-младший.

— Ну, это я не знаю. Я врач, а не юрист, документов не составляла. Но родственников кроме сына у Рогулина нет.

— Да, в курсе, — кивнул Александр. — Что он говорит о своих видениях?

— Сейчас уже почти ничего не говорит. «Волки, волки… Идут, загрызут…» Погоди, посмотрю историю болезни, — Надежда Владимировна подошла к одному из стеллажей, и скоро достала нужную папку. — Как понимаешь это чисто между нами. Официально я тебе ничего не рассказывала.

— Само собой. Возможно, ордер все-таки будет.

— Я всегда сотрудничаю с полицией, — напомнила врач.

— Знаю. Но мне хотелось бы побыстрее разобраться в происходящем.

Надежда Владимировна уселась за стол.

— Как понимаете, я не могу запомнить все, что говорят пациенты. Они такое несут, что даже у меня голова пухнет, — врач листала историю болезни. — Вот, нашла. Рогулин много говорил о повешенном графе Татищеве. Был одержим им. Иногда идентифицировал с ним себя. Отбивался от взбунтовавшихся крестьян. Разбил окно в гостиной сына, поломал мебель, размахивал ножом. Типичная белая горячка. С этим его и привезли к нам.

— Как понимаю, тут он останется пожизненно?

— Не думаю, что сын захочет его забрать. Он перевел отца на платную основу, так что может держать тут сколько пожелает. Пока платит, само собой.

— Интересно, почему он не перевел отца в частную клинику? Там намного дороже?

— Разумеется, намного. В разы.

— Вроде, Рогулин-младший не бедный человек.

— Как раз не бедные и умеют считать деньги, — Надежда Владимировна нажала на кнопку звонка. Через секунду в кабинет вошел плечистый санитар в бледно-зеленом халате.

— Игорек, организуй нам кофейку, — попросила его заведующая. — Холодно в кабинете, хоть немного согреться. Или все-таки чай? — посмотрела она сначала на Соловьева, потом на Риту.

— Не надо, — попытался отказаться Алекс.

— Не отказывайтесь, Игорь роскошно варит кофе. Лучше любого баристы. До сих пор не пойму, что ты у нас делаешь?

— Учусь и подрабатываю, — широко улыбнулся санитар. — Окончу мединститут, может, пойду подрабатывать баристой.

— Вот такая она, жизнь, — коротко рассмеялась Надежда Владимировна. — Сначала студент-медик роскошно варит кофе и подрабатывает санитаром, потом отличный врач-психиатр идет по вечерам подрабатывать баристой.

— Скажи, Надя, а могли наркотики Рогулину подмешивать в тот же алкоголь, к примеру? — напрямую спросил Алекс, когда дверь за плечистым студентом-санитаром закрылась.

— Вполне. Намекаешь на его сына? Я тоже об этом думала. Все может быть. Но я не полицейский, я врач. Мое дело лечить, а не рыться в семейных тайнах.