Глава 11. Новое начало

Я вваливаюсь в шлюзовой отсек, словно очнувшись от лихорадочного кошмара: когда просыпаешься в испарине и пытаешься вспомнить, где ты. Стягиваю шлем, и шерсть мгновенно покрывается липкой влагой — то ли от перепада температур, то ли от того, что я только что выжила в открытом космосе.

Вольф разжимает фиксаторы на перчатках, встряхивает руками и разминает суставы. Шлем он уже бросил на пол.

— Значит, ты выставил меня в открытый космос. А потом внезапно решил, что я еще пригожусь?!

Я разъяренно расстегиваю клапаны скафандра, и тяжелая амуниция падает на пол. Все тело дрожит от усталости, но я держусь. Пока держусь.

— Это классическая история, — пожимает плечами лохматый гад. — Переводишь сотрудника на удаленку, а потом выясняется, что без него ничего не работает.

Вольф припадает к моим ногам и спешно помогает расстегнуть ботинки. Вот ведь джентльмен!

— Что не работает?! После всех этих приключений мне положен отгул! — Я фыркаю, приподнимаю нос ботинка и нарочно придавливаю ему хвост. Он прощает мне шалость и подталкивает к выходу.

— Шевелись, Ушастая. У нас действительно много работы. — Вольф сжимает зубы, отводит взгляд. В его голосе больше нет ни капли сарказма. — Тебе нужно спасти саркому.

Я получила приказ. Короткий, без эмоций, но в нем заключена вся суть происходящего. Я замолкаю. Только сейчас до меня доходит: наши проблемы только начались. Саркома умирает, и корабль вместе с ней.

Гравитация на корабле должна быть стабильной, но сейчас мне кажется, что она чуть ослабла. Возможно, мой мозг все еще пытается адаптироваться после перегрузки. Если верить исследованиям, спутанные когнитивные процессы — стандартный побочный эффект после экстремального воздействия внешней среды.

Радий замечает нас еще до того, как мы пересекаем порог. В его взгляде мгновенно появляется аналитическая сосредоточенность: он фиксирует каждую мелочь, проверяя, насколько я еще функциональна.

— О, с возвращением.

— Спасибочки. Я правильно понимаю, что мне даже больничный не положен?

Он не улыбается, и в его выражении сквозит: «Буду делать вид, что не замечаю, как ты держишься из последних сил».

В меня летит пакет со стерильным хирургическим костюмом. Я перехватываю его, но не спешу разрывать упаковку. Вместо этого задерживаюсь на долю секунды, ощущая в горле неприятное першение.

Отворачиваюсь.

Сейчас ли время стесняться? Конечно, нет. Но вот проблемка: логика и психика словили жесткий рассинхрон. Я еще сама не видела это тело без одежды, а мне вот-вот придется публично оголиться.

Радий углубился в данные на мониторе, его пальцы порхают над сенсорной панелью. Он не смотрит в мою сторону, не комментирует мои движения — вся его концентрация направлена туда, где решается вопрос жизни и смерти. Остальные учтиво отвернулись, предоставляя мне некое подобие уединения. Селен успела махнуть рукой, на ее лице мелькнула улыбка облегчения — мол, шкура подруги уцелела, а значит, все не так уж плохо.

Кис не сразу отводит взгляд. В его выражении уверенность профессионала, который сделал единственно верный выбор. Не нужно уточнять, почему он пошел против приказа Вольфа — это даже не вопрос морали или личного мнения. Он давал клятву Гиппократа.

А вот Вольфу концепция личных границ, похоже, не близка. Я чувствую его взгляд, и он не просто наблюдает — он упивается. Я вижу отражение его морды в стекле. Вижу, как он приближается к окну, как скрещивает руки на груди, как напрягает плечи. Он выдерживает дистанцию, но не может заставить себя отвести глаза.

Я застегиваю последний ремень, позволяю себе секундную паузу, прежде чем обернуться.

— Что, командир, проверяешь, можно ли отдавать распоряжения телепатически?

В центре лаборатории уже знакомая прозрачная камера, наполненная жидким светом. Потоки энергии нестабильны: их частота скачет, создавая хаотичные пульсации. Радий вводит команду — защитное поле гаснет, и капсула открывается. Внутри, погруженная в вязкую субстанцию, лежит Пухля.

Ее оболочка потускнела, контуры расплылись, а свечение угасает. Энергия, которую считали неисчерпаемой, теперь находится на пределе. Еще несколько минут, и ее не останется вовсе.

Мониторы фиксируют стремительное снижение показателей, сигналы тревоги сливаются в непрерывный гул. Селен крепко сжимает руки, Кис трясется, его плечи напряжены, словно он внутренне борется с неизбежностью. Вольф застыл в абсолютной неподвижности, а сведенные скулы выдают нежелание принимать реальность.

Я приближаюсь к установке, опускаю массивные перчатки в светящуюся воду и осторожно поднимаю Пухлю. Я могу только догадываться, какой она была: теплой, мягкой, наполненной жизнью. Теперь она кажется почти невесомой, ее оболочка остывает, лапки едва заметно подрагивают в моих ладонях. Я не чувствую ее дыхания.

Перекладываю ее из одной руки в другую и ощущаю, насколько она беззащитна. Массивные медицинские перчатки мешают: тонкие сенсоры вшитых в ткань пластин не способны передать тепло моих рук. Не раздумывая, подношу запястье к зубам и с силой тяну. Материал сначала пружинит, но я напрягаю челюсти, лисьи клыки прорезают защитный слой, и через секунду перчатка уже падает на пол.

Пухля опускается в меховую ладонь.

— Нет! — Радий бросается вперед, пытается схватить меня, но я отталкиваю его хвостом. Невесомая кисточка неожиданно превращается в хлыст. Ого! Я и такое могу?

Вольф врезается ладонями в стекло — удар отдается вибрацией по всей конструкции. Селен что-то кричит, ее губы беззвучно двигаются за прозрачной перегородкой: акустическая изоляция заглушает все, что происходит за пределами лаборатории.

Сенсоры установки жизнеобеспечения сходят с ума. На мониторах тревожно вспыхивают аварийные индикаторы: система регистрирует резкое нарушение безопасности. Но меня это не волнует.

Сначала приходит тепло. Оно наполняет, разливается по рукам, становится частью меня, пробирается глубже. Сенсоры пищат, графики на мониторах рвутся вверх, линии скачут, сигнализация оглушает, но я не могу оторвать взгляда от того, что происходит у меня перед глазами: индикаторы начинают фиксировать неизвестную активность.

Энергия больше не утекает в пустоту — она наполняет саркому. Крохотное тельце в моих ладонях начинает слабо пульсировать. Тусклое свечение оживает, пробегает по поверхности мягкими переливами. Цвет меняется от приглушенного серого к теплому бежевому, затем вспыхивает густым медовым оттенком, сменяется золотисто-оранжевым и, наконец, ослепляет, словно раскаленное солнце. Криокапсула заполняется теплом, которое играет на стенках, дробится бликами, отбрасывает сверкающие дорожки на каждый угол лаборатории.

Жар выходит за пределы камеры, проходит по полу, мягкими отблесками охватывает консоли управления, струится по панелям, скользит по приборам, будто убаюкивая их. Энергия больше не рассеивается — она движется, живет, дышит в унисон с существом, которое я держу в руках.

Станция оживает. Панели управления выходят из аварийного режима, экраны наполняются скачками данных, системы перезапускаются, и вот уже в коридорах разносится вибрация активирующихся механизмов.

— Аварийные системы восстановлены! — раздается греховно-притягательный голос второго пилота. Можно подумать, он намерен соблазнить всю команду одним этим объявлением. Отчего я так уверена, что он человек?

Я опускаю взгляд. Пухля больше не дрожит в моих ладонях, ее сияние не меркнет, а мягко переливается. Она нежная, теплая, как рассветное солнце. Лучи ласково касаются кожи, она тянется ко мне крошечными лапками, и я прижимаю ее к груди. Впервые за долгое время я хочу позволить слезам пролиться. Только, видимо, астрофурии не умеют плакать, так что ком застревает в горле.

Со вторым днем рождения, академия «Хаос-Вектор». Можно считать, что я поступила на бюджет?