Глава 43. Ты моё цунами

Когда мы вошли в пентхаус, на нас обрушилась тишина, такая наэлектризованная, что волоски на моих руках встали дыбом. За окнами догорал закат, разрезая гостиную на длинные полосы золота и глубокие, почти черные тени. Я всё еще была в своем «доспехе» - шоколадном костюме, который сегодня помог мне выстоять в аду, но теперь он казался слишком тесным и жарким.

Верховцев прошел к панорамному окну, не включая свет. Он замер у стекла, глядя на то, как город внизу начинает зажигать первые огни. Медленным, каким-то искушающим жестом он сбросил пиджак прямо на пол, не заботясь о том, куда тот упадет. Следом полетели запонки, и я услышала их едва заметный звон о паркет.

- Подойди ко мне, Оля, - не оборачиваясь, попросил он. Его голос был таким низким, что я почувствовала вибрацию в районе солнечного сплетения.

Я подошла и остановилась в шаге от него, боясь нарушить это хрупкое равновесие.

Верховцев расслабил узел галстука и рванул ворот рубашки, расстегивая верхние пуговицы. И тут я увидела его руки. Те самые руки, которые сегодня утром уверенно подписывали приказы об увольнении и по-хозяйски лежали на моем плече в конференц-зале. Они дрожали. Едва заметно, но эта мелкая дрожь выдавала такой внутренний шторм, что мне стало страшно и сладко одновременно.

- Знаешь, о чем я думал всё это время? - он резко повернулся ко мне, и я утонула в его глазах, которые сейчас казались почти черными. - Каждое совещание. Каждый звонок. Каждый раз, когда ты приносила мне чертовы отчеты своего мужа, я мечтал только об одном. Сбросить всё со стола и заставить тебя забыть, как тебя зовут.

- Максим... - выдохнула я, но голос сорвался.

- Я ждал этого так долго, что почти забыл, каково это - просто хотеть, а не планировать на десять ходов вперед, - он сделал шаг, сокращая дистанцию до нуля. Его жар обдал меня, как из открытой печи. - Вся моя выдержка, вся эта хваленая холодность...это была плотина, Оля. Хрупкая бетонная стена, которую я выстраивал годами. А ты - моё цунами. Ты просто вошла в мой кабинет в тот день, и стена пошла трещинами. А сегодня... сегодня ты её снесла окончательно.

Его рука легла мне на шею, и пальцы запутались в волосах, заставив меня запрокинуть голову вверх. Его взгляд блуждал по моему лицу, по губам и ключицам, скрытым под шелком шоколадного пиджака.

- Больше нет никаких отчетов, Оля. Нет бывших жен, нет предателей. Есть только я и ты. И я больше не буду сдерживаться.

Когда его губы коснулись моих, это было как столкновение двух стихий, обвал, катастрофа. Он не спрашивал разрешения, а забирал своё, на что имел право по какому-то древнему, первобытному закону. Поцелуй был глубоким и жадным, со вкусом обладания и долгого, мучительного ожидания. Я застонала, цепляясь пальцами за его плечи и чувствуя под тонкой тканью рубашки восхитительно перекатывающиеся мышцы.

Мы не дошли до спальни. Нам обоим не хватило бы на это терпения.

Верховцев подхватил меня под бедра, и я инстинктивно обхватила его талию ногами. Мои туфли на шпильках полетели в разные стороны. Он донес меня до кухни, одним мощным движением освобождая кухонный остров от папок и ключей. Те с грохотом упали на пол, но этот звук был нам безразличен.

Он усадил меня на холодный мрамор. Контраст был оглушительным: ледяной камень под моими ягодицами и обжигающий огонь его тела, прижатого к моему. Верховцев нетерпеливо начал расстегивать пуговицы моего шоколадного пиджака. Его дыхание обжигало мне ухо, когда он шептал:

- Ты в этом костюме... как самая сладкая пытка. Наконец-то я сорву его с тебя...

Пиджак соскользнул с плеч, обнажая кружевное белье, которое я надела утром как тайный символ своей новой силы. Верховцев на секунду замер, глядя на контраст черного кружева и моей бледной кожи, а затем его ладони накрыли мою грудь. Его прикосновения были властными и жадными. Он не просто ласкал, а запечатлевал себя на моей коже, перечеркивая и стирая любые воспоминания о том, как ко мне прикасался другой мужчина.

Всё, что было до этого момента, показалось вдруг пресным, серым и ненастоящим. Мой бывший муж всегда был эгоистичен, его близость была функциональной и скучной. Верховцев же был мною буквально одержим. Он впивался зубами в мою кожу на шее, оставляя метки, которые завтра наверняка станут моим новым "украшением" в виде засосов.

- Ты моя... - рычал он мне в губы, пока его руки избавляли меня от остатков одежды. - Слышишь? Только моя, Оля...

Когда он вошёл в меня одним глубоким, уверенным толчком, растягивая и заполняя всё внутри до предела, я закричала, выгибаясь на мраморном столе.

Воздух вышибло из лёгких, а между ног стало горячо и тесно. Его член, твёрдый и горячий, вжимался в самые чувствительные точки, заставляя меня дрожать всем телом. Верховцев брал меня так, будто это была его последняя битва, властно и безжалостно, не оставляя мне ни единого шанса на отступление, словно хотел выжечь из меня всё прошлое. Каждый рывок бёдер был глубоким и беспощадным, доходил до самого конца, до той точки, где уже начиналась сладкая, почти болезненная граница. Я не могла ни отодвинуться, ни спрятаться - только принимать его, широко разведя ноги и цепляясь пальцами за край стола.

Мрамор подо мной давно раскалился от нашего жара. Я видела в глянцевых дверцах шкафов, как перекатываются мышцы на его спине и ягодицах при каждом мощном движении, как напрягаются его плечи, когда он вдавливал меня в столешницу ещё сильнее.

Максим был ненасытен.

Он словно изучал моё лоно изнутри, медленно выходя почти полностью, чтобы потом снова войти одним резким толчком, каждый раз находя новый угол и новую глубину, от которой у меня срывался голос.

Мои груди подпрыгивали в такт его ударам, соски болезненно тёрлись о воздух. Я чувствовала, как моё естество обхватывает его член, как пульсирует и сжимается вокруг него, словно пытается удержать, не отпустить. Каждый мой всхлип, каждый непроизвольный стон только подстёгивал его, и он двигался быстрее, глубже и жёстче, пока я не начала терять контроль над собственным телом.

- Смотри на меня, - хрипло приказал он, переплетая наши пальцы и прижимая мои ладони к холодному теперь уже только местами мрамору. - Хочу видеть твоё лицо, когда ты кончаешь. Только для меня.

Я посмотрела на него сквозь тяжелые от наслаждения веки.

В его глазах горело что-то дикое, почти звериное - обожание, смешанное с тёмной, тяжёлой страстью. И этот его взгляд сломал последнюю преграду. Оргазм накрыл меня внезапно и сокрушительно: всё внутри сжалось вокруг него, волна за волной, и я закричала его имя, дёргаясь под ним, пока моё лоно судорожно пульсировало, выжимая его до последней капли.

Он кончил почти сразу следом с низким, гортанным рыком, вбиваясь в меня так глубоко, как только мог, и изливая горячую струю за струёй прямо в самую глубину. Я чувствовала каждый толчок, каждое сокращение его плоти внутри себя, пока он не остановился, тяжело дыша.

Мы лежали так ещё долго - мокрые, разгоряченные, слитые воедино. Верховцев всё ещё находился во мне, но не торопился выходить. Он уткнулся губами в ложбинку между моих ключиц, вдыхая мой запах, а я перебирала пальцами влажные волосы на его затылке, ощущая, как между нами всё ещё пульсирует отголосками то, что только что произошло.

Это было полное переписывание моего телесного кода.

В этот момент я поняла, что та женщина, которая терпела равнодушие и измены, окончательно осталась в прошлом. А на этом холодном кухонном острове, в объятиях человека, которого все считали ледяным роботом, с его семенем внутри и его дыханием на горящей от ласк коже родилась новая Ольга.

- Я тебя больше никуда не отпущу, - прошептал Верховцев, и в этом голосе больше не было и следа прежнего генерального. Только мужчина, который наконец-то нашел то, что искал всю жизнь.

Я закрыла глаза, чувствуя, как его сердце бьется в унисон с моим. Плотина рухнула. И я была счастлива утонуть в этом потоке.

Первый наш сладкий шторм на кухне не принес успокоения, а только сорвал предохранители, которые мы оба так тщательно выстраивали.

Через некоторое время Верховцев подхватил меня на руки, и я, обхватив его шею и зарывшись лицом в горячий изгиб плеча, кожей чувствовала, как бешено колотится его сердце. Он пронес меня через темный коридор пентхауса к двери, за которой скрывалось его личное святилище - ванная комната, больше похожая на капитанский мостик космического корабля.

Когда он толкнул дверь, я ахнула. Здесь не было стен в привычном понимании. Только сплошное, от пола до самого потолка, панорамное стекло, за которым раскинулся ночной город. Огромный, пульсирующий огнями мегаполис лежал у наших ног, словно драгоценная россыпь камней на черном бархате.

- Максим... - прошептала я, когда он опустил меня на пол, - нас же видно.... Весь город как на ладони.

Он прижал меня спиной к своей груди, обнимая за талию, и я почувствовала его тяжелое, горячее дыхание у своего уха. Его ладони, собственнические и уверенные, скользнули по моему животу вверх, напоминая о том, что я всё еще абсолютно обнажена.

- Мы на пятьдесят четвертом этаже, Оля, - хрипло отозвался он. - Никто не поднимется так высоко, чтобы заглянуть в мой мир. Сегодня этот город - просто красивая декорация для тебя.

Он включил воду. Огромная чаша ванны начала наполняться, и пространство мгновенно заполнилось густым паром. Запахло чем-то терпким и дорогим - его гелем с нотами сандала и мускуса, который теперь навсегда будет ассоциироваться у меня с этим моментом.

Верховцев не стал ждать, пока вода наполнится. Он развернул меня к себе, и в его глазах, отражающих неоновые огни рекламы за окном, я увидела такую концентрацию обожания и голода, что у меня снова сладко задрожали колени, а между бёдер снова стало горячо и влажно.

Он подтолкнул меня к стеклу. Холод поверхности обжег спину, заставив вскрикнуть, но в ту же секунду Максим прижался ко мне всем телом, возвращая жар. Контраст был сумасшедшим: ледяная прозрачная грань за спиной, за которой - бездна и миллионы чужих жизней... и раскаленный мужчина перед глазами, для которого в эту секунду не существовало ничего, кроме меня.

- Смотри туда, - приказал он, переплетая свои пальцы с моими и прижимая мои руки к стеклу выше головы. - Видишь эти огни? Там люди спешат домой, ссорятся, мирятся, живут своей маленькой жизнью. А ты здесь. Со мной. Выше всех.

Я смотрела в эту бездну под ногами, чувствуя себя на грани фола. Казалось, один неверный вдох - и мы разобьем эту преграду и рухнем вниз, в это море огней. Но Верховцев держал меня так крепко, что страх растворился, уступив место дикому, первобытному восторгу.

Когда он снова вошел в меня - медленно, мучительно медленно, позволяя мне прочувствовать каждый сантиметр его твёрдого, пульсирующего естества, - я зажмурилась от переизбытка ощущений. Но он не позволил мне спрятаться.

- Открой глаза, Оля. Смотри на город. И чувствуй меня. Только меня.

Его движения были глубокими, властными, почти ритуальными. Никакой торопливой суеты - каждый толчок доходил до самого конца, до той точки, где уже начиналась сладкая граница боли и наслаждения. Он заставлял меня выгибаться навстречу, ловил мои стоны губами, дразнил, замедляясь ровно тогда, когда я уже дрожала на краю, и вбивался резко, глубоко, когда я начинала шептать его имя почти умоляюще.

Я ощущала его абсолютную власть над собой в каждом движении бёдер, в том, как он растягивал меня изнутри, когда я сжималась вокруг него в беззвучной мольбе не останавливаться. Он владел мной так, будто я была самой ценной реликвией в его жизни, будто каждое мое вздрагивание было для него дороже всех его миллионов.

- Ты такая красивая, когда отдаёшься полностью, - прошептал он, прикусывая мочку моего уха, а потом целуя то место на шее, где бешено стучал пульс. - Моя... вся моя... Оля....

Холод стекла давно исчез. Всё тело горело от его кожи, от пара, и того пожара, который он разжигал внутри меня каждым толчком. Я впилась ногтями в его плечи, чувствуя, как нарастает новая волна и становится невыносимой, готовясь разорвать меня изнутри. Город за стеклом расплылся, превратившись в россыпь цветных пятен.

- Максим... я... сейчас... - выдохнула я, уже почти не соображая.

- Давай, - прорычал он, вжимая меня в стекло с такой силой, что оно тонко, почти неслышно звякнуло. - Кончай. Я держу тебя.

Оргазм ударил, как молния сверху вниз.

Разрядка была такой мощной, что я на несколько секунд просто ослепла. Я кричала, не боясь, что меня услышат, потому что в этом пентхаусе, на этой высоте, мы были единственными живыми существами во Вселенной. Верховцев вошёл ещё глубже, замер, напрягшись всем телом, и я почувствовала, как он изливается в меня горячими, мощными толчками, заполняя до краёв и отдавая всю свою силу, всю нежность и ярость страсти.

Потом была вода. Он осторожно поднял меня на руки, опустил в уже горячую, пенящуюся ванну и сел позади, притянув к себе. Я откинулась на его грудь, чувствуя, как тёплая вода обволакивает тело, смывает пот и дрожь, но оставляет внутри то глубокое, звенящее чувство наполненности. Его руки лежали на моём животе, губы касались моего виска, а сердце стучало мне в спину - медленно, тяжело и успокаивающе.

Город внизу теперь казался игрушечным. Маленькие машинки, крошечные люди со своими проблемами... Всё это было где-то там, в другой жизни. А здесь, в этой тишине, нарушаемой только плеском воды и нашим дыханием, строилось что-то совершенно новое.

Я повернула голову и посмотрела на его профиль - жесткий, волевой, но сейчас смягченный тенью усталости и удовлетворения.

- О чем ты думаешь? - тихо спросила я.

Он поцеловал меня в висок, и его рука медленно скользнула по моей коже под водой.

- О том, что я готов выстроить вокруг тебя еще десять таких башен, если понадобится, - ответил он совершенно серьезно. - Чтобы ты всегда чувствовала себя так, как сейчас. Свободной.

Я закрыла глаза, прижимаясь к нему сильнее.

В этот момент я окончательно поняла: я не стала его «собственностью» в том смысле, в котором этого хотел Лёша. Я добровольно отдала ключи от своего мира человеку, который не собирался в нем командовать. Он собирался этот мир защищать.

Я больше не была «за стеклом» идеальной жизни. Я была внутри настоящей. И эта прозрачная грань, отделяющая нас от всего мира, была самой надежной защитой, которую я когда-либо знала.