Глава 12 · Испытание на прочность и спящие усы

(Лиза)

В темном свете лампы я увидела, как из его кожи торчит огромная, грубая щепа, размером с палец. Кровь, темная и густая, уже сочилась вокруг, заливая грязь и занозу.

— А-а-а, чтоб те… — зашипел старик, бледнея. Его лицо исказила гримаса боли и злости. Он инстинктивно прижал окровавленную ладонь к животу.

Первая мысль была абсолютно идиотской: «Ну вот, отлично. Мой первый деловой день, и я уже калечу персонал». Но паника длилась ровно две секунды. Потом включилось что-то другое. Холодное, четкое. Как будто я не в пыльной кладовке начала XX века, а в своей лаборатории, где случилась стандартная внештатная ситуация.

Первое правило: эвакуировать пострадавшего из опасной или неподходящей среды. Я не медик. Но любой агроном, хоть раз поработавший в поле или в теплице, знает базовые вещи: как остановить кровь, обработать рану и не дать развиться заражению. Жизнь научила.

— Держитесь, Фомич. Не давите на рану. Идем в дом, там свет и все под рукой, — сказала я твердо, легонько подталкивая его под локоть здоровой руки, направляя к выходу из кладовки. — Не задерживайтесь тут в пыли.

Он, скривившись от боли, но твёрдо стоя на ногах, отмахнулся.

— Да отстань, не маленький! Сам дойду. Руку-то поранил, а не ноги отшиб.

— И отлично. Тогда идем быстрее, — не стала спорить я, понимая, что его упрямство — хороший знак. Главное вывести его отсюда и взять процесс под контроль.

— Пелагея! — крикнула я, едва мы вышли из амбара на свежий морозный воздух и добрались до дома. Голос прозвучал звеняще и властно. — Срочно! Кипятку, чистого полотна и самого крепкого, что есть: водка, спирт! В кухню!

Он шел рядом, зажав раненую ладонь в кулак здоровой руки и что-то негромко бормоча себе под нос проклятия в адрес сундука, щеп и вообще всей этой затеи. Я шагала чуть впереди, на ходу составляя в голове план действий.

Мы вошли в теплые, пропахшие пищей и дымом сени. Фомич, без лишних слов, опустился на лавку у двери в кухню, где свет из-под притворенной двери падал ровной полосой. Лицо его было серым от напряжения, но глаза горели яростью и обидой.

— Вот, уселся. Довольна? — буркнул он.

Прибежала Пелагея, неся миску с парящей водой и кусок грубого, но чистого полотна. За ней, округлив глаза, мялась Анюта с бутылью.

— Хлебное вино, ядреное, — сказала Пелагея, и в ее взгляде читался уже не просто испуг, а что-то вроде азарта перед лицом общей беды.

— Света! Побольше света сюда! — скомандовала я, и Анюта бросилась ставить на стол еще одну лампу.

Теперь, при хорошем освещении, я смогла как следует осмотреть рану. Щепа вошла глубоко, рядом с большим пальцем, и была вся в зазубринах и старой грязи. Сепсис. В этих условиях, без антибиотиков… Мысль была леденящей. Но отступать было некуда.

— Пелагея, нож! Чистый, острый, и еще кусок полотна!

Пелагея, не спрашивая, метнулась к столу и вернулась с небольшим, но отточенным кухонным ножом. Я взяла его за лезвие, обернутое в чистый край холста, который она тут же сунула мне в руку, и несколько раз энергично протерла клинок тканью, смоченной в хлебном вине. Спирт выжжет хоть что-то, надеялась я. Не идеальная стерилизация, но вода кипятилась, нож был чистым в бытовом смысле, это уже что-то.

— Держите его крепче, — скомандовала я, уже моя собственные руки в принесенной воде. — Фомич, слушайте. Смотрите вон на ту трещину в потолке. Дышите глубже. Ровно.

Он уставился в указанную точку, скрипя зубами, но дыхание его постепенно выравнивалось.

— Сейчас будет больно. Один раз. Глубокий вдох.

Он кивнул, стиснув зубами. Я аккуратно, но быстро кончиком обработанного ножа рассекла кожу вдоль занозы, чтобы легче было извлечь. Старик аж подпрыгнул, но не закричал. Потом, бросив нож в сторону и снова протерев руки, я ухватилась за торчащий конец щепы чистыми (насколько это было возможно) пальцами и, равномерно потянув, вытащила ее. Длинную, грязную, с волокнами.

Фомич выдохнул со стоном. Я тут же залила рану хлебным вином, он взвыл уже по-настоящему, быстро промыла кипяченой водой и туго перевязала чистым полотном, сделав давящую повязку.

— Все, — сказала я, отступая на шаг. Руки у меня слегка дрожали, но голос был спокоен. — Теперь, Пелагея, слушайте внимательно. Менять повязку нужно каждый день. Перед этим необходимо вымыть руки, ошпарить кипятком тряпицу. Следите за рукой. Если появится сильный жар, краснота пойдет выше, опухоль, или он начнет бредить, сразу ко мне или к барину. Поняли?

Пелагея кивнула, глядя на меня совсем другими глазами. Не как на диковинку. А как на того, кто в критический момент знает, что делать. В ее мире это ценилось выше любых титулов.

Фомич, бледный как полотно, сидел, прижимая перевязанную руку к груди. Потом медленно поднял на меня взгляд. В его прищуренных глазах не было ни страха, ни подобострастия. Было суровое, профессиональное уважение.

— Баба… — проскрипел он хрипло. — А хватка у тебя… твердая. И не визжала. Молодец.

Это была высшая похвала. Я кивнула, вдруг почувствовав дикую усталость. Но мысль о сдвинутом сундуке и том, что могло быть под ним, не давала покоя.

— Вы тут посидите, не шевелите рукой, — сказала я Фомичу. — А я… я схожу, проверю тот сундук. Сдвинули ведь его чуть-чуть. Анюта, подсобишь?

— Я схожу, барышня, — живо отозвалась Анюта, которой, похоже, не терпелось вырваться из напряженной атмосферы кухни и посмотреть на «диковинку» своими глазами.

Мы вернулись в темный амбар. При свете фонаря я осторожно заглянула в щель под сдвинутым сундуком. И замерла.

В небольшом углублении в земляном полу лежало несколько глиняных горшков, прикрытых гнилой рогожей. Я откинула ее и ахнула.

В горшках, в почти сухой земле, лежали бледные, полуживые, но УСЫ. Усы клубники. Рядом луковицы тюльпанов, мелкие, сморщенные, но целые.

— Вот же они… — прошептала я.

Мы бережно, как драгоценность, перенесли находку в дом, в кухню, и поставили на стол. Фомич, увидев горшки, едва не подпрыгнул, забыв про боль.

— А, чтоб меня… Да это же та самая, королевская, что покойный барин из Петербурга выписывал! Думал, все сгинуло. А они… спят.

Я взяла один горшок в руки, ощущая под пальцами шершавую глину. Спят. Да. Но их можно разбудить.

Именно в этот момент в кухню, видимо привлеченный непривычной суетой и голосами, вошел Николай Сергеевич. Его взгляд скользнул по перевязанной руке Фомича, по моему бледному, сосредоточенному лицу, по горшкам на столе. В его глазах я прочла сложную смесь: удивление, переоценку и то самое деловое удовлетворение.

— Нашли? — спросил он просто.

— Нашли, — кивнула я, поднимая горшок. — Маточники. Теперь нужно их реанимировать, а потом будить.

Он молча кивнул, его взгляд задержался на моих руках, запачканных землей и чуть тронутых кровью Фомича.

— И это тоже умеешь, — отметил он. В его словах прозвучала не потрясенность, а деловитое одобрение. — Не теряешь головы.

— Стараюсь, — выдохнула я, и вдруг почувствовала, что губы сами растягиваются в слабую, усталую улыбку.