Глава 22 · Имя и тень

(Лиза)

Дверь захлопнулась. Звук был глухим, окончательным, словно отсекал нас от того кошмара, что только что бушевал на пороге. Но тишина, воцарившаяся в столовой, оказалась хуже любого шума: густой, звенящей, полной невысказанных вопросов. Факельный свет за окном удалялся, растворяясь в зимней тьме, но его отблески, казалось, навсегда впились в стены и в мою кожу.

Я все еще держалась за рукав его тулупа, чувствуя, как пальцы затекли и закоченели. Дрожь, начавшаяся изнутри, мелкая, неконтролируемая, пробегала по всему телу.

Настя. Анастасия Ростовцева.

Имя висело в воздухе, чужое и тяжелое, как камень на шее. Оно было ключом, которого я так жаждала, но теперь, когда он оказался у меня в руках, я боялась повернуть его. Что откроется за дверью моего прошлого? Ужас в глазах того офицера, злоба в голосе седого барина-«отца»… Радости встречи не было. Были обвинения, презрение, обладание.

Я медленно разжала пальцы и отступила. Николай Сергеевич обернулся ко мне. Его лицо было бледным, черты заострились, но в глазах не было ни тени сомнения или отторжения. Только сосредоточенность и та самая стальная решимость, которую я видела, когда он руководил спасением ягнят.

— Ну вот, — сказал он первым, и его голос, низкий и слегка хриплый от недавней перепалки, прозвучал в тишине удивительно спокойно. — Теперь ты знаешь, как минимум, одно из своих имен.

— Это не мое имя, — выдохнула я, и слова сорвались тихо и отчаянно. — Я его не помню. Я не чувствую… Я — Лиза. Только Лиза. Они… они смотрели на меня, как на вещь. Как на сбежавшую собственность.

Он сделал шаг ко мне, но не коснулся. Его взгляд был прямым, честным.

— Слушай меня внимательно, — начал он, и каждое слово ложилось весомо, будто высекалось на камне. — Пока ты сама не скажешь иное, пока твоя память не вернется и не подтвердит их слова, ты здесь — Лиза. Ты под моей защитой. Я не отдам тебя им. Ни под каким предлогом.

Чувство благодарности накатило горячей волной, но тут же утонуло в ледяном страхе.

— Но они вернутся, — прошептала я, чувствуя, как сжимается горло. — С полицией, с судом. Я… я ставлю под удар вас, ваше хозяйство, вашу репутацию. Вы только-только… Я только-только… — голос сорвался. Я имела в виду теплицу, ягнят, наше хрупкое перемирие.

Он усмехнулся, коротко и беззвучно.

— Мою репутацию? Лизонька, я уже давно «чудак» в глазах соседей, и тот факт, что в добавок к этому я держу в доме диковинную барышню и овец в оранжерее, хуже мне не сделает. Пусть приходят. У меня свои рычаги, свои связи в уезде. А твоя задача сейчас — не паниковать. Твоя задача — жить и работать. Потому что твоя работа — единственное, что доказывает, кто ты здесь и сейчас. Не Анастасия, сбежавшая от жениха, а Лиза, которая строит будущее этого имения.

Адреналин начал отступать, и я вдруг с ужасом вспомнила.

— Вы… вы же еще не оправились как следует. А тут этот мороз, этот стресс… Нужно прополоскать горло, нужно…

Он прервал меня, мягко, но твердо. Его рука поднялась, и большой палец осторожно смахнул слезу, застывшую у меня на щеке. Прикосновение было теплым, неожиданным, от него по всему телу пробежали мурашки.

— Какая же ты невероятная, — сказал он тихо, почти про себя. — В такую минуту думаешь не о себе, а о моем горле.

Его взгляд смягчился.

— Все в порядке. А теперь марш наверх. В свою комнату. Тебе нужен отдых. Приказ, Лизонька.

Он не дал возразить, легким движением направляя меня к дверям. Я покорно пошла, чувствуя, как его прикосновение и слова создают вокруг меня невидимый, но прочный кокон. В коридоре мы молча разошлись: он в кабинет, я наверх.

В своей комнате я не зажгла лампу. Лунный свет, пробивающийся сквозь морозные узоры на окне, отбрасывал призрачные тени. Мне казалось, что за окном кто-то есть. Что они не уехали, а наблюдают. Я не раздевалась, только скинула чуни и, не снимая даже теплого платья, легла на кровать поверх одеяла.

Усталость — физическая, эмоциональная — накрыла с головой. Сознание уплывало, сопротивляясь, но тело требовало своего.

Сначала было ощущение руки. Большой, с короткими толстыми пальцами, сжимающей мое запястье так, что кости хрустели. Не любящие объятия, а хватка. Сильная, почти болезненная. Потом лицо, красное от гнева, склоненное над столом с какими-то бумагами. Голос, как удар грома: «Ты будешь слушаться! Твой долг — устроить судьбу!».

Потом запах. Дорогого табака и спиртного, смешанный с чем-то тяжелым, животным. Его ухмылка слишком близко. Его рука, небрежно касающаяся моей талии за обеденным столом, когда отец отворачивался. Шепот, от которого стыла кровь: «Скоро, моя голубка, все будет по-моему…».

Всепоглощающий страх. Чувство ловушки, безысходности. Желание бежать, спрятаться, исчезнуть. Панический ужас перед будущим, которое видели для нее другие.

И потом — бег. Темный лес, хруст веток под ногами. Она бежала к реке, сбрасывая с себя платок и что-то еще, вещи уносило течением, сама бежала дальше в лес. Платье цеплялось за ветки, дыхание рвало грудь. И один-единственный, кристально ясный мотив: «Не могу. Не хочу. Лучше смерть, чем это».

Я проснулась от собственного крика. Тихого, хриплого, но от этого не менее ужасного. Просыпаясь, услышала уже его голос, голос Николая. Вся в поту, сердце колотилось где-то в горле, слезы текли по вискам.

Он сидел на краю кровати, свеча стояла на столе, пламя колыхалось, отбрасывая пляшущие тени. Он просто притянул меня к себе, обняв. Одна рука крепко держала за плечо, другая гладила по волосам, по спине, успокаивающе, ритмично.

— Тихо, тихо… Все прошло. Я здесь.

Я всхлипывала, уткнувшись лицом в ткань его рубашки, и сбивчиво, обрывочно выкладывала обрывки сна: гнев отца, похоть Кирьянова, ужас, побег.

— Они… они хотели сломать ее. Я чувствовала… Я не хочу это вспоминать! Я не хочу быть Настей!

Он слушал, не перебивая. Потом заговорил, его голос звучал прямо над моей головой, вибрируя в его груди.

— Хорошо, — сказал он, когда я замолчала, иссякла. — Теперь мы знаем, с кем имеем дело. Я все про них узнаю. Какие у них дела, долги, что за птицы. А ты… ты будешь вспоминать. Не для того, чтобы вернуться в эту жизнь. А для того, чтобы знать их слабые места. Чтобы, если придется, бить точно. Их же оружием.

Я подняла заплаканное лицо.

— Но я — Лиза. Правда?

Он обхватил мое лицо обеими ладонями, заставив встретиться взглядом. Его пальцы были теплыми, сильными. Он смотрел прямо в глаза, стирая последние тени сна.

— Ты — Лиза, — произнес он четко, внятно, вдалбливая в сознание каждое слово. — Моя Лизонька. И пока я жив — так оно и будет. Запомни это.

Потом он отпустил мое лицо, встал, поправил сбившееся одеяло и накрыл им меня с головой, как маленькую.

— Спи. Я побуду здесь, — сказал он просто.

Он не ушел. Отодвинул стул поближе к кровати, устроился на нем, закинул ногу на ногу. Свеча на комоде догорала, отбрасывая на стену его огромную, неподвижную тень. Я лежала, укутанная, и смотрела на этот силуэт. Слушала его ровное, спокойное дыхание.

Дрожь утихла. Сердце успокоилось. Даже леденящие обрывки сна отступили, растворились в этой надежной тишине. Я закрыла глаза и провалилась в сон. На этот раз глубокий, черный, без сновидений.

Тень Анастасии отступила. Но битва за право остаться Лизой только начиналась.