Глава 51

В комнате стоял лёгкий запах свежего чая и мокрых пледов. Рузвельт, весь на нервах, суетился вокруг Дарии, поправлял подушки, накрывал одеялом, проверял, не холодно ли ей. Его движения были быстрыми, отрывистыми — слишком заметно, что дворецкий переживал не меньше самого отца. Дария, хоть и улыбалась, явно чувствовала, как тяжёлый след падения в реку всё ещё висит над ними.

Леон стоял чуть поодаль, с телефоном в руке, голос его был холоден и жесток, когда он отдавал приказы службе безопасности. Он требовал найти мерзавцев, скинувших его дочь с моста, и наказать их так, чтобы они на всю жизнь запомнили этот день. Он не повышал голос, но в каждом слове звенела угроза. Лишь когда разговор закончился, Леон опустил руку с телефоном и медленно повернулся к дочери. Его лицо стало мягче, но взгляд выдавал бурю внутри. Он думал о том, что если бы потерял Дарию, то никогда не смог бы себе этого простить. Он не пережил бы.

Она сидела, укутанная в плед, её светлые волосы липли к щекам, но взгляд оставался ясным и светлым. Она была похожа на Хелен — до боли, до дрожи. И внешностью, и тем спокойным, добрым внутренним светом. Леон сжал пальцы, стараясь не выдать волнения.

Рузвельт вернулся с подносом, на котором стоял заварник и две чашки, и заботливо налил горячий чай. Дария сделала глоток, а потом вдруг замерла, словно что-то почувствовала. Её глаза широко распахнулись.

— Папа… Рузвельт… идите сюда, — её голос дрогнул, но в нём звучала уверенность.

Мужчины одновременно подошли ближе, настороженные. Леон опустился на колено рядом с креслом.

— Что случилось, милая?

— Сними носочки, — тихо попросила она.

Оуэнн сразу выполнил просьбу, аккуратно стянув с дочери мягкие шерстяные носки. Он смотрел на её маленькие ступни, и вдруг… пальцы на ногах дрогнули. Сначала едва заметно, потом ещё раз — сильнее.

Леон застыл, не веря своим глазам.

— Господи… — прошептал он.

— Это… чудо, — срывающимся голосом произнёс Рузвельт, прижимая ладонь к губам.

Дария счастливо рассмеялась, её лицо засияло. Она, сосредоточившись, снова пошевелила пальцами, а потом попробовала — и получилось ещё лучше.

— Папа, я чувствую! Я правда чувствую!

Леон дрожащими руками коснулся её ступней, слегка помассировал, и она снова рассмеялась, закрывая глаза от счастья.

— Я чувствую прикосновения… — сказала девочка, и слёзы радости блестели в её глазах.

Рузвельт, не выдержав, повернулся к Оуэнну:

— Назначить встречу с врачом?

Леон покачал головой. Его голос был твёрдым, но глаза светились.

— Завтра всё решим. Орлов будет на фестивале, поэтому наверняка уделит нам время.

Он обнял дочь за плечи и прижал к себе, будто боялся снова потерять. И в его сердце впервые за долгое время появилась робкая вера в чудеса.

Дария сидела в кресле, сосредоточенно сжимая кулачки и хмуря брови, словно от её решимости зависело движение мышц. Её маленькие ступни едва заметно дрожали, пальцы шевелились неловко, неуверенно, но это было движение — то, чего они не видели годами. Девчонка вдруг широко улыбнулась, в её глазах сияла вера:

— Я смогу ходить… Я обязательно смогу!

Леон обнял её, прижимая к себе, и его голос был глубоким, уверенным, несгибаемым:

— Ты не просто сможешь, Дашенька. У тебя всё получится. Ни на секунду не сомневайся.

— Я так рада, что Морок меня спасла… — тихо призналась девочка, её улыбка стала мягкой. — Мне стоит её отблагодарить.

— Мы обязательно её отблагодарим, — заверил Оуэнн, и его глаза блеснули холодной решимостью, но за этой решимостью скрывалась тёплая благодарность.

Рузвельт, стоявший чуть поодаль, опустил взгляд. Его голос дрогнул:

— Простите, что я не смог… не помешал этим ублюдкам.

Леон посмотрел на него твёрдо, но без осуждения:

— Это не твоя вина. Служба безопасности займётся ими. И они заплатят.

Тишина повисла в комнате, только дыхание Дарии, да шорох огня в камине. Вскоре, усталость взяла своё, и девочку уложили спать. Она ещё долго держала руку отца, пока её глаза не закрылись, а дыхание не стало ровным и спокойным.

Когда всё стихло, Леон ушёл к себе и заперся в спальне. Он стоял у окна, за которым густела ночь, и думал. Мысли возвращались к Арии. К её смеху, к дерзким словам, к странной честности, которой не было ни у кого из его окружения. Именно благодаря ей Дария поверила в себя. Именно её пример — броситься в реку, не думая о риске, ради девочки, которую она едва знала, — зажёг в Даше эту новую искру надежды.

Леон провёл рукой по лицу и тихо выдохнул. Ария… Морок… Она могла раздражать, могла нарушать все правила, но именно она вернула его дочери веру в чудо. И от этой мысли у него внутри становилось неуютно — слишком многое поменялось с её появлением.

Леон долго стоял у окна, глядя на отражение огней города в тёмном стекле. Мысли о Дарии немного успокоили его, но всё равно сердце было тяжёлым. Он взял смартфон, открыл «ТоПи» и долго смотрел на строку сообщений, прежде чем решиться написать. Пальцы медлили над клавиатурой, словно каждое слово должно было пройти проверку внутри него самого.

«Спасибо. За то, что ты спасла мою дочь. За то, что она обрела веру в себя. Я никогда не забуду этого. Хотел бы отблагодарить тебя, но боюсь, ты отвергнешь мой жест. Поэтому скажу так — я выполню любую твою просьбу. Подарю всё, что ты пожелаешь.»

Он перечитал написанное, усмехнулся сам себе — редко позволял себе такую откровенность. Но на этот раз это было важно. Отправив сообщение, Леон оставил телефон на прикроватной тумбочке и прошёлся по комнате, налил себе бокал вина, сделал пару глотков. Время тянулось мучительно долго.

Ответ пришёл только через полчаса. Экран мигнул, и Леон сразу схватил смартфон. На дисплее горел короткий текст:

«Я подумаю)»

Смайлик в конце делал слова почти игривыми. Леон невольно улыбнулся, хотя в груди всё ещё теснилось слишком много противоречий. Она приняла его слова не всерьёз — или сделала вид? Но главное, она не отвергла. А значит, дверь, которую он боялся увидеть захлопнутой, оставалась приоткрытой.

Он посмотрел на её ответ ещё раз, как будто вчитывался в скрытый подтекст. «Я подумаю» — это не отказ. Это шанс.