Глава 23

Три дня, отпущенные нам дозорным, пролетели в лихорадочной, злой суете, от которой к вечеру гудели ноги, ломило поясницу и хотелось лечь на пол и не вставать до весны. Полсотни всадников на южном тракте — это могло означать что угодно: набег, разведку боем, проезжего риага, торговый обоз с охраной, и пока мы не знали наверняка, готовиться следовало к худшему.

Коннол взялся за оборону, и за двое суток башня ощетинилась, как ёж, которому наступили на хвост. Дозоры удвоили, на южной башенке сложили сигнальный костёр, готовый вспыхнуть по первому знаку; наёмники проверяли оружие, правили затупившиеся клинки, считали стрелы. Орм с Финтаном объезжали ближние деревни, предупреждая старост, чтобы прятали скот и держали людей наготове. Эдин, осипший от крика и ругани, гонял работников на восточной стене, которая, подпёртая свежими балками, выглядела теперь не как умирающий старик, а скорее как старик, которому дали костыль и велели держаться, — не бог весть какое утешение, но лучше, чем ничего.

Я занималась припасами, потому что если дело дойдёт до осады, голод убьёт нас раньше мечей. Бриджит, поджав губы и ни слова не говоря, перетащила всё мясо из коптильни в погреб, пересчитала бочки с солониной, мешки с мукой и крупой, прикинула, на сколько хватит, и выдала мне цифру таким тоном, каким лекари сообщают родне, что больной протянет недолго. Мойра помогала, таская вёдра и мешки, и при этом бормотала молитвы старым богам, путая слова от волнения, а Уна молча точила кухонные ножи, и по лицу её, сосредоточенному и спокойному, было видно, что она готовится не к стряпне.

На третье хмурое и промозглое утро, дозорный с южной башенки заорал так, что во дворе шарахнулись лошади:

— Вижу их! Идут по тракту!

Я стояла у ворот, уже одетая, застёгнутая, с мечом на поясе, и Коннол стоял рядом, и мы переглянулись коротко, без слов, потому что за эти два дня всё было сказано, обговорено и решено, и оставалось только ехать и смотреть в лицо тому, что надвигалось с юга.

Через четверть часа мы выехали из ворот: семеро его, семеро моих, считая Финтана, и Орма. Остальные защитники остались в башне с приказом запереть ворота и не открывать, пока не услышат условный сигнал.

Ноябрь снова показал свой переменчивый нрав: снег, выпавший позавчера и уже почти стаявший, сменился мелкой ледяной моросью, от которой плащи промокали насквозь, а дорога превращалась в бурое месиво, хлюпавшее под копытами. Небо висело низко, набрякшее и тяжёлое, обещая к вечеру что-то скверное, и в этом промозглом полумраке, в котором даже вороны жались к деревьям, не желая летать.

Минут через двадцать чужой отряд показался на тракте, вынырнув из-за пологого холма. Я привстала в стременах, вглядываясь. Дозорный ошибся, всадников оказалось не полсотни, а от силы полтора десятка, хотя в сумерках, на расстоянии, обозная телега с лошадьми вполне могла показаться неопытному глазу целой колонной. Пятнадцать человек, при мечах и копьях, в добротных плащах, подбитых мехом, и с гружёной телегой в хвосте.

Я выдохнула, ощущая, как чуть отпускает железный обруч, стянувший рёбра с того момента, как Брэндан выпалил своё «полсотня», но расслабляться не спешила, потому что пятнадцать вооружённых чужаков у твоих ворот, тоже не повод для радости.

Коннол, ехавший рядом, чуть подался вперёд, вглядываясь в приближающийся отряд, и вдруг я заметила, как что-то изменилось в его лице, как напряжение, стянувшее скулы, слегка отпустило, сменившись выражением настороженного узнавания.

— Я знаю этот стяг, — пробормотал он, прищурившись. — Синий с серебряным вепрем. Это Торгил. Северянин, его земли граничат с нашим туатом на западе. Отец торговал с ним скотом.

— Друг или враг? — спросила я коротко.

— Сосед, — ответил Коннол после паузы, произнеся это слово с осторожностью, с какой берут в руки чужого пса, вроде бы не злого, но мало ли. — Он из тех, кто никогда не бьёт первым, но всегда оказывается рядом, когда добыча падает.

Отряды сблизились на расстояние полёта стрелы и остановились, разглядывая друг друга с настороженной вежливостью, с какой встречаются вооружённые люди на ничейной земле, когда ещё не ясно, чем всё закончится. Из чужой колонны выехал вперёд всадник на сером жеребце: крупный, широкоплечий мужчина лет сорока пяти, с густой светлой бородой, заплетённой в две косицы на северный манер, и обветренным, красным от мороза лицом.

— Клянусь всеми богами! — загремел он басом, и голос его прокатился по раскисшему тракту. — Коннол! До меня доходили слухи, что ты давно покинул этот мир, сгинул на чужбине, сложил голову за какого-то южного короля, который и имени-то твоего не запомнил!

— Как видишь, Торгил, слухи о моей смерти оказались несколько преждевременными, — отозвался Коннол. — Я жив, здоров и вернулся домой.

Торгил осклабился, обнажив крупные жёлтые зубы, и окинул наш отряд оценивающим взглядом, задержавшись на кольчугах наёмников, на мечах, на лошадях.

— Вернулся, значит, — протянул он, и в голосе его смешались удивление и что-то похожее на досаду человека, чьи планы только что перечеркнули жирной чертой. — А мне говорили, что тут хозяйничает какая-то девка, которая Брана...

— Позволь представить, — перебил Коннол, и голос его стал жёстче, всего на полтона, но Торгил осёкся на полуслове, как конь, которому резко натянули удила. — Киара, моя супруга и риаг этих земель наравне со мной. Мы связаны клятвой крови перед старыми богами.

Торгил уставился на меня, и я выдержала его взгляд, не моргнув, глядя в эти маленькие хитрые глаза со спокойным, непроницаемым выражением, которое за последние недели стало моей бронёй. Он рассматривал меня долго, оценивая так же, как минуту назад оценивал наших лошадей: фигуру, осанку, руки на поводьях, меч на поясе, короткие волосы, торчащие из-под капюшона.

— Клятвой крови, — повторил он медленно, пробуя слова на вкус. — Равный брак, значит. Давненько не слышал о таком. Поздравляю вас обоих.

— Куда путь держишь, Торгил? — осведомился Коннол, подъезжая ближе и переходя на тот непринуждённый тон, каким разговаривают старые знакомые, между которыми, однако, всегда лежит невидимый клинок.

— К Эрсту, на запад, — Торгил махнул рукой в сторону серого горизонта. — Старый лис наконец женится, взял себе дочку какого-то южного риага, и теперь созывает соседей на пир, будто ему двадцать лет и это первая свадьба, а не третья. Ехал мимо, думал, загляну, познакомлюсь с новой хозяйкой этих земель, а тут, — он хохотнул, хлопнув себя по колену, — Коннол, живой.

— Ты выбрал неудобное время для путешествий, — заметил Коннол, покосившись на свинцовое небо, просевшее, казалось, ещё ниже за последние минуты.

— А Эрст выбрал неудобное время для женитьбы! — гоготнул Торгил, запрокинув голову. — Кому приходит в голову жениться в такую хмарь? Только старику, который боится не дожить до весны!

Отсмеявшись, он утёр бороду тыльной стороной ладони и посерьёзнел, окинув взглядом тяжёлые тучи, наползавшие с запада рваной чёрной грядой.

— Послушай, Коннол, небо к вечеру разродится такой мерзостью, что я своих лошадей по этой дороге не погоню. Не приютишь старого соседа на пару ночей? Переждём непогоду, потолкуем о делах, как в старые времена.

Я перехватила взгляд Коннола. Он смотрел на меня, и в глазах его я прочла вопрос, обращённый ко мне. Отказать соседу в гостеприимстве означало оскорбить, а оскорблённый сосед на границе туата был последним, что нам сейчас требовалось. Я еле заметно кивнула.

— Будь нашим гостем, Торгил, — произнёс Коннол с размеренным радушием, которое предписывали обычаи здешних земель. — Наш очаг — твой очаг, наша крыша — твоя крыша, пока длится непогода.

Торгил расплылся в довольной ухмылке, кивнул и развернул коня, чтобы дать знак своим, и в этот момент, когда широкая его спина подалась в сторону и перестала заслонять обзор, из второго ряда всадников неторопливо, с ленивой грацией кошки, знающей, что на неё смотрят, выехала фигура, которую я до сих пор не замечала за чужими плащами и лошадиными крупами.

Сорша.

Она смотрела прямо на меня, и в зелёных глазах, подведённых сурьмой так тщательно, будто она собиралась на пир, а не тряслась по ноябрьской грязи, горело спокойное торжество человека, который вернулся туда, откуда его выгнали, и вернулся под защитой чужого вождя, в лисьем меху, с надменно вздёрнутым подбородком.