Глава 6

Ночь в бараке казалась густой и липкой, как остывшая смола. Снаружи бесновался ветер, швыряя в стены пригоршни ледяной крупы, но внутри было тихо, пугающе тихо.

Дейрдре больше не стонала. Она провалилась в сон почти мгновенно, едва мы закончили обрабатывать её спину. Сейчас она лежала на животе, уткнувшись лицом в сбитую солому, и дыхание её было таким редким и глубоким, что мне приходилось прислушиваться, чтобы уловить его шум.

Я сидела рядом, вертя в руках глиняную баночку, которую принёс Орм. Мы потратили немало, спина Дейрдре представляла собой сплошное кровавое месиво, и нам пришлось покрыть мазью каждый дюйм содранной кожи. Но баночка, к счастью, была глубокой, пузатой. Внутри ещё плескалось больше половины густой, тёмно-зелёной жижи, маслянисто блестевшей в тусклом свете.

Я поднесла пальцы к носу, собираясь вытереть остатки снадобья о подол, но замерла.

Запах.

Пока мы в спешке мазали раны, я не обращала на него внимания, в носу стоял тяжёлый дух крови. Но теперь, когда адреналин схлынул, аромат раскрылся в полную силу. Сквозь горечь трав пробивалось что-то сладковатое, дурманящее и липкое.

Я снова посмотрела на спящую Дейрдре. Слишком глубокий сон для человека, с которого пару часов назад живьём сдирали кожу. Слишком неподвижное тело. Боль должна была пробиваться даже сквозь дрёму, заставлять её вздрагивать, метаться, но она лежала как мёртвая.

Память тела тотчас услужливо дёрнула меня назад, в другое время.

Хижина лекарки Айбхлин. Пучки сушеных трав под потолком, похожие на лапы хищных птиц. Старуха растирает в ступке невзрачные фиолетовые цветы.

— «Слеза ночи», — шепчет она, и голос её скрипит, как старое дерево. — Великий дар и страшная отрава. Малая капля на рану утихомирит самую лютую боль. Но не дай боги принять это внутрь или положить слишком много...

— А что будет? — спрашиваю я, маленькая.

— Сон, девочка. Такой глубокий, что можно отрезать руку, и человек не проснётся. А если дать две ложки крепкому мужчине — сердце его замедлится и встанет.

Я моргнула, стряхивая наваждение.

Орм принёс не просто заживляющую мазь, это был сильнейший концентрат. То, что мы намазали на спину Дейрдре, сейчас впитывалось в её кровь, унося боль вместе с сознанием. Я посмотрела на банку в своих руках, там оставалось ещё много. Очень много для лекарства и достаточно для оружия.

Мойра заворочалась у стены и открыла глаза.

— Спит? — шепнула она, кивнув на Дейрдре. — Надо же, как быстро помогло. Хорошая мазь.

— Слишком хорошая, — тихо ответила я, плотно прижимая восковую крышку на место.

— О чём ты?

— Понюхай свои пальцы, Мойра. Вспомни, чем пахнет сон-трава, когда её вываривают в жиру.

Мойра поднесла руку к лицу, принюхалась, а через мгновение её глаза изумленно расширились.

— Сон-трава... — выдохнула она. — Господи, да тут её столько, что лошадь свалит.

— Или гарнизон, — закончила я жёстко. — Если подать это к ужину.

Я спрятала баночку в складках платья, чувствуя её тяжесть. Мы использовали часть на Дейрдре, но оставшегося в этой пузатой глиняной посудине хватит с лихвой.

— Спи, — сказала я Мойре, глядя в темноту, где выл ветер. — Завтра нам понадобятся силы. Орм сам дал нам ключ от этой башни, даже если не догадывался об этом.

Утро не наступило, оно вползло в барак грязно-серой мутью, под аккомпанемент ветра, который выл в щелях, как раненый зверь. Крышу колотило так, словно невидимые великаны решили проверить её на прочность горстями камней.

Меня разбудил не холод, хотя он пробирал до костей, а грязная брань, донесшаяся с кухни. Голос Бриджит звенел от ярости, перекрывая даже шум бури. Я поднялась, вытряхивая колючую солому из волос, и, кутаясь в шаль, побрела на звук.

Кухня встретила нас не привычным теплом, а сырым, промозглым духом подземелья. Огонь в очаге метался, шипел и плевался искрами — вода капала прямо в пламя через прореху в дымоходе. Но это было полбеды. Потолок плакал в трёх местах сразу. Грязные, мутные струи разбивались о пол, о столы, о глиняные миски, которые Бриджит в отчаянии расставила по всей кухне.

— Проклятая гнилушка! — рявкнула кухарка, швыряя мокрую тряпку в угол. Она была похожа на разъяренную фурию: волосы растрепаны, лицо красное от натуги и злости. — Я же ему говорила! Ещё месяц назад говорила, что течёт! А он что? «Потерпи до весны, старая дура». Ну что, дотерпелся, хозяин?!

Близняшки жались друг к другу, испуганно тараща глаза, но по первому окрику кинулись сгребать воду с пола. Я молча взяла тряпку и встала рядом. Ледяная вода обжигала пальцы, грязная жижа хлюпала под ногами, пропитывая подолы платьев. Мы работали молча, в гнетущем ритме падающих капель, пока дождь за стенами сменялся ледяной крупой, царапающей ставни.

Ближе к полудню дверь распахнулась, впуская клуб пара и продрогшего до синевы воина.

— Вина! — заорал он с порога, не трудясь вытереть сапоги. — Горячего, живо! Хозяин требует! И сделайте что-нибудь с крышей, пока ему на голову не накапало, иначе шкуры со всех спущу!

Бриджит медленно повернулась к нему, сжимая в руке тяжелый черпак.

— Передай своему хозяину, — процедила она тихо, но так, что воин поперхнулся воздухом, — что крышу вином не залатаешь. А если он такой умный, пусть сам лезет наверх и задницей дыры затыкает.

Воин открыл было рот, чтобы ответить, но, наткнувшись на взгляд кухарки, плюнул под ноги и выскочил вон.

А через полчаса двор взорвался криками. Я прильнула к щели между рассохшимися досками двери. Снаружи творился ад: небо и земля смешались в единое серое месиво. Посреди двора, не обращая внимания на ледяной ливень, стоял Бран. Плащ его промок насквозь и лип к телу, но ярости в нём хватило бы, чтобы высушить болото. Перед ним, съежившись, трясся управляющий замер тощий рыжий мужичок, похожий на мокрую крысу.

— Зал! Конюшня! — ревел Бран, перекрикивая ветер. — Ты видишь это?! Ещё час такого ветра, и нас завалит балками! Где люди?! Почему никого нет на крыше?!

Управляющий что-то жалко пропищал, тыча рукой в сторону казарм. Бран побагровел, схватил управляющего за грудки и встряхнул, как щенка.

— Гони рабов! Всех, кто есть на каменоломнях и лесоповале! Тащи их сюда, пока они там не передохли от холода! Пусть лезут на крыши, пусть бревна держат спинами, мне плевать! На то они и рабы!

Управляющий кивнул, заспешил прочь. Бран развернулся и ушёл обратно в башню, хлопнув дверью так, что та задребезжала на петлях.

Я отшатнулась от двери, прижимаясь спиной к холодным доскам. Сердце пропустило удар, а потом забилось гулко, торжествующе. Он сам отдавал приказ. Он своими руками собирал моё войско в одном дворе, под самыми своими окнами. Природа и самодурство Брана сделали то, на что у нас ушли бы недели.

К вечеру серую змею пленных втянули во двор. Я снова прильнула к щели, жадно вглядываясь в лица. Их было около сорока. Грязные, осунувшиеся, с ввалившимися щеками и тенями под глазами, они казались тенями тех воинов, которых я знала. Рваные рубахи висели на них мешками, сквозь прорехи виднелись ссадины и старые синяки.

Их загнали в сараи за конюшней, заперли тяжёлыми засовами. Стража осталась у дверей: двое сонных воинов, которым явно хотелось к очагу, а не мокнуть под дождём.

Утром их выгнали на работу. Так начались два дня бесконечного, серого ада. Бран, опасаясь, что непогода разрушит обветшавшую башню до зимы, гнал рабов на работу с рассвета до заката. Под ледяным дождём, на ветру, сбивающем с ног, они таскали бревна, лезли на скользкие крыши, месили глину для заделки щелей.

А стражники Брана внизу, продрогшие до костей, думали лишь о том, как бы скорее согреться. Кутаясь в мокрые плащи, они жались к стенам и почти не смотрели по сторонам, кому придёт в голову бунтовать или бежать в такую погоду?

Этим и воспользовалась Мойра. Она действовала с пугающим хладнокровием. Каждый раз, выходя во двор, она умудрялась пронести еду прямо под носом у стражи. Способ она нашла простой и наглый. Сгребала в корзину охапки якобы грязных тряпок для стирки или ветошь для уборки, а на дно, завернув в чистую ткань, укладывала куски варёного мяса, хлеб и сыр.

— Дарак отрабатывает свою монету, — сухо сообщила Мойра вечером второго дня, выжимая мокрый подол. — Стоило мне подойти к сараю, как он тут же нашел повод отослать напарника проверить дальние ворота.

— Удалось передать?

— Всё до крошки. — Мойра хищно усмехнулась, и в этой усмешке на миг проступила та самая женщина, что когда-то выгнала пьяного воина половником. — Они готовы и ждут только знака.

Ночью, когда кухонный чад осел и мы остались втроем, я достала заветную баночку. В тусклом свете углей мазь казалась чёрной. Я нашла небольшой глиняный горшочек из-под мёда и деревянной лопаткой переложила туда почти всё содержимое, оставив на дне лишь тонкую плёнку на один раз, если Дейрдре станет хуже.

— Завтра, — сказала я тихо, глядя на густую зеленоватую массу. — Будет общий ужин, вывалим это в котёл с вином. В горячем и пряном вкус растворится.

— А кто снимет засовы? — едва слышно спросила Уна. — Мужчин заперли в сараях, там тяжелые балки снаружи. Даже если стража уснет, кто выпустит их? И где они возьмут оружие?

— Тот, у кого ключи от оружейной, — ответила я, глядя в темноту…

На третий день, когда мужчины уже почти закончили латать крыши, на кухне появилась Сорша. Она вплыла в новом платье цвета охры, с вышивкой по вороту, сияющая, как медная монета. Прошлась вдоль столов, брезгливо поджимая губы, словно само наше присутствие портило ей аппетит.

— Где та, битая? — бросила она, поигрывая янтарными бусами.

— В бараке, — буркнула Бриджит, яростно колошматя кусок мяса огромным ножом. — Лежит.

— Ещё жива? — Сорша скривилась. — Надо же, какая живучая.

Она постояла ещё минуту, постукивая пальцами по столу, потом развернулась и ушла в сторону башни. Я проводила её взглядом, вытирая руки о фартук. Шла к Брану — это было ясно по тому, как выпрямилась её спина, как решительно цокали каблуки по камням двора. Дожимать. Требовать. Капризничать, пока не добьётся своего.

Прошёл час, может, чуть больше. Мы заканчивали мыть котлы после обеда, когда на кухню ворвались запыхавшиеся близняшки.

— Пир! — выпалила одна, хватаясь за косяк. — Хозяин велел накрывать на вечер! Работа закончена, крыша не течёт, хочет отметить!

— Сколько человек? — деловито уточнила Бриджит, вытирая руки о передник.

— Все! Человек двадцать, а то и тридцать. Хозяин, Орм, управляющий и она.

Сорша, конечно. Куда ж без неё.

Бриджит выругалась так витиевато, что даже близняшки покраснели, но тут же принялась орать приказы. Кухня в один миг превратилась в растревоженный улей. Летели щепки, грохотали ножи, шипел жир на сковородах. Мясо на вертел, овощи в котёл, вино греть, хлеб доставать.

Я работала молча, механически нарезая лук и морковь. Пальцы двигались сами по себе, а голова была занята другим: считала время, прикидывала, когда Бриджит отвернётся. Мойра хлопотала у огромного котла с вином, что уже начинал парить над углями, наполняя кухню густым пряным духом. Уна мешала соус в глиняной чаше, бледная, как полотно, руки её подрагивали.

Бриджит отвернулась к печи, проверяя хлеб. Наши с Мойрой взгляды встретились. Сейчас. Она едва заметно кивнула, достала из-под фартука спрятанный горшочек. Одним быстрым, текучим движением опрокинула его над котлом. Густой шлепок, зелёная масса плюхнулась в темно-бордовое варево и тут же начала таять. Мойра схватила длинную деревянную ложку, размешала, загоняя яд на самое дно, растворяя его в жаре и специях. Горшочек исчез обратно под фартук.

— Готово, — одними губами прошептала она.

Я выдохнула, не сразу поняв, что всё это время не дышала.

Еду начали выносить в зал. Близняшки сновали туда-обратно с блюдами, раскрасневшиеся, запыхавшиеся. Я резала хлеб, складывала в корзины, старалась не смотреть на котёл с вином.

Спустя час на кухню вернулась Сорша. Она вошла неторопливо, оглядывая суету с видом хозяйки, которая проверяет работу слуг. Подошла к столам, придирчиво ткнула вилкой в мясо, понюхала, скривилась. Потом направилась к котлу с вином.

Дыхание застряло где-то в горле. Я сжала нож так, что побелели костяшки, а в ушах зазвенело. Рядом Уна замерла, опустив глаза, губы её беззвучно шевелились, наверное, молилась.

— Налей, — бросила Сорша, даже не глядя на Бриджит.

Кухарка зачерпнула немного в глиняную кружку. Сорша взяла её, поднесла к губам, подула на горячую поверхность и сделала маленький глоток.

Время остановилось. Я смотрела на её горло, видела, как кадык дёрнулся, когда она сглотнула. Сорша поморщилась, высунула кончик языка, будто пытаясь определить непонятный привкус.

— Горчит! — капризно заявила она, швыряя кружку обратно Бриджит так, что вино расплескалось. — Вы что, полыни туда насыпали?

— Гвоздика, госпожа, — пролепетала кухарка, вытирая руки о фартук. — И перец чёрный... для остроты...

— Дрянь. Добавь мёда! И побольше, чтобы хозяин не плевался.

Она фыркнула и вышла, так и не поняв, что смерть только что коснулась её губ. Я выдохнула, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. Пронесло. Горечь списали на специи, а мёд только надёжнее скроет вкус отравы.

Через полчаса еду стали выносить в зал. Большие блюда с мясом, корзины с хлебом и те самые кувшины с вином. Близняшки сновали туда-сюда, раскрасневшиеся от жара. Мы с Мойрой лично проследили, чтобы «особое» вино попало и страже у ворот, ведь им тоже полагалось согреться.

Когда последний поднос унесли, Бриджит без сил рухнула на лавку, вытирая лицо передником. Я подошла к окну. Темнело быстро, в окнах зала горел свет, оттуда доносился гул голосов и звон кубков. Они пили, но скоро смех стихнет, скоро их веки нальются свинцом и начнётся ночь возмездия.