45

Спустя год

Нет, все-таки Сашина машина не для меня! Слишком большая и мощная! Управлять таким зверем — настоящий подвиг! Но продать без Морозова ее я не могла, а купить что-то другое было нереально — мы едва-едва сводили концы с концами. Пришлось привыкать к Годзилле — так я называла Сашин внедорожник.

Припарковаться вечером возле дома просто нереально — соседи заняли все места! Пытаясь втиснуться между столбом и малолитражкой Верочки из двадцать второй квартиры, я прямо своей кожей почувствовала, как боком задела столб! Вышла. С ужасом посмотрела на размер царапины — чуть ли не от фары до фары! Саша меня убьёт… Завтра! Он! Меня убьёт! И я радостно рассмеялась.

— Женя, нашла повод радоваться! Ты что столб не заметила? — из окна квартиры на первом этаже высунулся молодой сосед с редким именем Макар.

— Заметила. Но он как-то подвинулся ко мне, что ли!

— А чему радуешься?

Я пожала плечами. Не хотелось делиться с ним. Завтра сам узнает. Ни с кем не хотелось делиться своим счастьем, страшно было расплескать, растратить его впустую. Достала с заднего сиденья кресло-переноску со спящей Машуней — укачало ребенка в пути. Прежде чем зайти в подъезд, привычно подняла глаза на окна нашей квартиры на пятом этаже. Во всех горел свет! Ну Варька, ну зараза! Сколько раз говорить, что счета за свет платить нечем? Ну сейчас я тебе задам!

Лифт почему-то не приезжал. Идти с тяжёлой переноской на пятый этаж пешком не хотелось. Ждала, вдруг приедет. И вспоминала, как впервые принесла в этот дом младшую дочку. Это было в середине апреля, когда нас выписали из роддома. Встречали нас Олег, Паша с женой Олесей, Сашины друзья, с которыми и я дружила теперь тоже, Мария Васильевна и, конечно, Варька. С грустной улыбкой вспоминала, как медсестра, выносившая Машу, приняв Олега за папу, вручила ему, смущенному и молчаливому, розовый сверток. В тот день лифт тоже долго не приезжал. И мы поднимались пешком….

С привычной глухой щемящей тоской подумала о Саше. В тот счастливый для нашей семьи день его не было рядом. Как не было и следующие пять месяцев Машиной жизни.

Ни мое выступление в суде, ни речь Ивана Матвеевича, приехавшего по собственной инициативе, узнавшего о суде над Сашей из нашей переписки в интернете, ни даже изменивший показания Игорь, ничем не смогли помочь моему мужу. Его признали виновным. Назначили выплатить китайцам компенсацию морального вреда в размере трехсот пятидесяти тысяч рублей и, самое ужасное, его осудили на год заключения в тюрьме общего режима.

Наш самый гуманный суд в мире почему-то посчитал, что самое важное для нашей страны — помогать соседям, жителям дружественных нам государств, поддерживать с ними добрые отношения. А вот своего гражданина можно и наказать для острастки, действуя, видимо, по известной поговорке: "Бей своих, чтобы чужие боялись".

Поданная адвокатом аппеляция была отклонена. Дело получило огласку. И в газетах я прочла много странного, обидного, лживого, как о своем мужчине, так и, с другой стороны, о наших чиновниках, властях и правоохранительных органах, допустивших подобную несправедливость. Поначалу я плакала, читая местную новости в интернете, но потом сумела взять себя в руки и жить, не обращая внимания на косые взгляды. А потом родилась Маша. И мне стало как-то не до общественного мнения.

А впрочем, у меня была хорошая группа поддержки в лице Сашиных друзей, соседей, моих подруг — звонивших почти каждый день, Варьки и Марии Васильевны, моего доброго ангела, моей помощницы и Машкиной нянечки. Уже месяц как я вышла на работу — учителем в ту школу, где учится Варя. Вот-вот заплатят первую зарплату! И я, наконец-то, смогу позволить себе новые туфли. Целый год мы жили на детское пособие, алименты Вари и пенсию и доходы от сдаваемой квартиры Марии Васильевны. А ведь ещё приходилось платить ипотеку за мою квартиру! И продать ее, естественно, было нельзя. Но теперь я погасила кредит с помощью материнского капитала и почувствовала безумное облегчение.

Лифта все еще не было. И тяжело вздохнув, я медленно поползла по лестнице. Где-то вверху, этаже на пятом-шестом, послышались голоса, потом кто-то хлопнул дверью, а затем легко понесся вниз по ступенькам. Эх, мне бы так быстро! Только мне-то вверх, да еще и с Машуней! И кто это, интересно, такой резвый — быстрые шаги, чуть ли не бегом по лестнице, раздавались уже на третьем. Я остановилась на площадке второго этажа, чтобы бегун, поравнявшись с нами, ненароком не толкнул спящую Машу. Она заворочалась, просыпаясь. Бегун перешёл на шаг, видимо, услышав недовольное ворчание ребенка. Я поставила громоздкую переноску на пол и взяла Машу на руки. А потом, выпрямляясь, скользнула взглядом на ноги спускавшегося человека, как раз подходившего к нам.

Кроссовки… Сашины кроссовки! Я не могла их не узнать! Но он же только завтра… Взгляд метнулся вверх… Яростно завопела несчастная Машуня, сжатая моими, сейчас неконтролируемыми мозгом, руками.

— Саша?

Он улыбался. Я шагнула ближе, еще ближе. Неудержимо дрожали губы… Стали ватными ноги. Я даже зажмурилась на секунду — думала, что он исчезнет, что это просто наваждение. Только разве могла я не чувствовать его прикосновение — робкое, ласковое, будто впервые дозволенное, незабытое… по щеке.

А потом сильные руки выхватили у меня внезапно притихшую дочку. И я распахнула глаза, я хотела видеть его реакцию на нашу девочку, которую папа видел впервые. И он — неуверенно и восхищенно, сначала на практически вытянутых руках, а потом прижимая к груди, все рассматривал маленькое детское личико, обрамленное смешным чепчиком — кошечкой. И личико это не кривилось, собираясь заплакать, а рассматривало его в ответ!

А потом мир, будто поставленный на паузу, внезапно включился. Варька, радостная, весёлая, в домашних тапочках схватила переноску. Мария Васильевна, перегнувшаяся через перила, звала всех домой. Откуда-то взявшийся Олег с пакетами, поднимающийся снизу и ругающий неработающий лифт. И ещё какие-то звуки, чьи-то голоса. Маша унесенная кем-то.

И только я стояла на одном и том же месте, не в силах сдвинуться, и видя только его глаза. Ожить я смогла только тогда, когда очутились наконец в его объятиях, когда вдохнула его запах, когда обхватив руками лицо, сама прижалась к его губам.

— Я так скучал… Так безумно скучал по тебе. Женечка моя. Любимая моя.

Под моей ладонью бешено билось его сердце, и сам он взволнованный, почему-то дрожащий, был весь, как оголенный провод, как натянутый нерв… Чего боялся он? Из-за чего так переживал?

— Скажи мне. Нет, ничего не говори. Ты здесь, значит, ждала меня.

— Саша, ты с ума сошёл? Мы же в прошлом месяце разговаривали по телефону! Конечно, я здесь! Где мне ещё быть?

— Сам не знаю. Боялся, что приеду, а тебя не окажется дома. Устанешь ждать и уедешь…

Я знала только один способ заставить его замолчать. И мне пришлось им воспользоваться. Я просто закрыла его рот поцелуем. И он тут же ответил, судорожно прижимая к себе. Руки заскользили по спине, согревая, наполняя уверенностью, что все теперь обязательно будет хорошо.

Я не помнила вечер. Мария Васильевна, жившая весь год с нами, полностью избавила меня от ребенка, даже спать укладывала сама. Друзья, посидели час и с понимающими улыбками поспешили разойтись. А все потому, что мы не размыкали рук. И бесконечно замирали, взглянув друг на друга. Все потому, что я думала только о том, что безумно хочу, наконец, остаться с ним наедине. Хочу, чтобы только мой, только вдвоем, слов хочу ласковых, нежности его хочу, и его хочу…

Рассматривала его и видела, что изменился — стал грубее, жестче. И черты лица немного заострились. И похудел. И морщинки в уголках глаз стали глубже. И волосы пострижены не так, как он любил. Но это все равно был он — мой безумно красивый, мой любимый… и тот же широкий разворот плеч, и те же глаза карие, и та же улыбка… И я боялась отпустить даже на секунду, боялась, что вот сейчас зазвонит ненавистный будильник и Саша исчезнет, вместе с утренним сном…

Я часто вспоминала минуты нашей близости, нашу последнюю ночь вместе. Мне казалось, я помнила каждое прикосновение, каждую ласку. Но теперь он вёл меня за руку в нашу спальню, и поглаживание пальцем моей ладони казалось новым, неизведанным, но очень возбуждающим ощущением.

И в спальне я нерешительно остановилась в двух шагах от него. И он, как будто понял причину моей нерешительности. Повернулся и спросил с горечью:

— Отвыкла? Не такой, каким был?

Да, он был не такой, каким я помнила. Какое-то напряжение чувствовалось в его поведении, в его взглядах. Что тревожит его? Почему сейчас он не может расслабиться и радоваться жизни? Подумав, я честно ответила:

— Не такой. Но это ничего не меняет. Все равно люблю.

— Боишься меня?

— Боюсь? Почему я должна бояться? Потому что тебя несправедливо обвинили непонятно в чем? Потому что ты был в тюрьме? Да я часы считала до того дня, когда ты вернешься! И никогда больше так не говори!

САША.

Она, похоже, совершенно не понимала, что со мной сейчас происходит. Она не чувствовала моей бешеной страсти и ревности. Она не понимала, что меня буквально разрывает изнутри. Олег, явившийся без приглашения, с продуктами, так, будто каждый день по кем-то данному праву приходит в МОЙ дом, влюблённо улыбается МОЕЙ женщине и Женя, принимающая все это, как должное, все это не укрылось от моих глаз.

И теперь для меня все встало на свои места. Она ведь думала, что я освобожусь только завтра. Она собиралась ехать за мной утром вместе с Олегом — сама боялась еще на такие далекие расстояния, почти за пятьсот километров отсюда. Я специально сказал, что выхожу 3 октября, а освободился еще первого, чтобы не она не рванула в такую даль. Добрался с осободившимся товарищем, за которым приехал отец, до дома. Меня уже тогда по телефону, смутил Женино предложение пустить за руль нашей машины Олега. Она сказала, что они вместе меня заберут, даже не спрашивая у него. То есть, была уверена, что не откажет.

И каково же было мое удивление, когда через час после моего приезда, мой "друг", еще одна мразь, которую я таковым считал, подъехал буквально сразу же после того, как Женя припарковалась возле подъезда.

Я мог допустить, что Олег поступит подобным образом. То, что Женя ему понравилась, я понял еще тогда, год назад, до того, как меня посадили. Я сам познакомил ее с друзьями, когда, воспользовавшись связями Пашки, договорился с заведующей ЗАГСОМ о росписи с Женькой. Мой "друг" уже тогда глаз не сводил с моей женщины. Но это было практически перед судом. Я еще был уверен в своей невиновности и надеялся на справедливость. А потом… А что я мог потом?

Ладно, Олег… Игорь и Илья поступили со мной гораздо хуже. И, самое главное, причина такого поступка была до безобразия глупа. Игорю заплатил Илья. А Илья просто переложил ответственность с себя за то, что должным образом не оформил документацию, на меня, простого исполнителя. И переборщил… Но теперь-то уже поздно говорить об этом.

Ладно, Олег… Но Женя… Как могла она? Неужели влюбилась в него? А что, он рядом, а я — далеко! Да и как можно теперь выбирать между нами? Он — со всех сторон положительный, пай-мальчик, владеющий небольшим, но приносящим доход, магазинчиком запчастей. И я — тюремщик, совершенно не помогающий своей семье! Где-то на краешке сознания билась мысль, что Женя не такая, что она меня любит. Но потом ее заменяла другая — о том, что Инна когда-то тоже любила, а потом на моей же кровати…

Ладно, Олег, но мама! Ни словом же не обмолвилась ни разу! Раз в месяц мне было позволено общаться по телефону с семьей. За эти традиционные полчаса мне рассказывали разное, но никогда не упоминали о частых визитах Олега, о чем-то с ним связанном, что бы дало мне понять, как на самом деле обстоит дело. И сегодня, встретив меня за пару часов до приезда Жени, мама была очень рада, кормила меня, гладила мне вещи, щебетала о Маше, рассказывала о Вариных успехах и не намекнула даже, что мне наставляют рога!

Я догадался сам. Единственное, что сегодня заставило меня засомневаться в своих подозрениях, это то, что Олег вместе с Пашей, спокойно ушел домой. Ведь если бы у него что-то было с Женей, разве оставил бы он ее наедине со мной, зная, ЧТО я буду с ней делать? Я бы точно никогда не бросил свою женщину с разъяренным мужиком, вернувшимся из тюряги. А еще эти ее признания… Чувствовал, что она побаивается меня, но при этом, честно глядя в глаза, говорит, что любит… Все эти нестыковки сбивали с толку, не позволяли устроить скандал, как мне того хотелось.

И сейчас Женя стояла посреди нашей спальни и внимательно всматривалась в мое лицо. Так, будто хотела залезть в мои мысли и прочесть, что сейчас в них творится.

— Боюсь? Почему я должна бояться? Потому что тебя несправедливо обвинили непонятно в чем? Потому что ты был в тюрьме? Да я часы считала до того дня, когда ты вернешься! И никогда больше так не говори!4f7b7c

— Ну если так, если не боишься, если часы считала, давай проясним ситуацию. Ты ничего не хочешь мне рассказать до того, как я начну?

Она делала вид, что абсолютно ничего не понимает.

— О чем ты? Не знаю… Да что не так? Я чем-то обидела тебя?

— Обидела? Ну, если так можно сказать.

Я метался перед ней по комнате, стараясь усмирить бешено стучавшее сердце. Пока она не поймала за руку. Пришлось остановиться. Да-а, рюмка водки выпитая за столом не успокоила, а наоборот, подняла в моей душе такой ураган, что впору было вызывать спасателей. Противоречивые эмоции создавали в моей крови по-настоящему взрывной коктейль. Прикосновение к коже, даже такое невинное, заставляло задыхаться от страсти. Сердце болело от горечи и обиды, от любви к ней и понимания, что меня снова предали.

Я всерьез опасался навредить ей. Не сдержаться и ударить. Раньше я никогда не был таким. Тюрьма научила. Раньше я никогда бы не смог завестись с полоборота. Раньше я не смог бы кинуться в драку, увидев насмешливый взгляд, брошенный на меня кем-то. Теперь мог. В тюрьме приходилось не раз. Иначе бы с грязью смешали. Поначалу бился чуть ли не каждый день. А к концу срока обзавелся такими друзьями, которые имели вес в определенной среде, и зажил достаточно сносно.

Сейчас же меня трясло. Руки подрагивали. И она не могла этого не чувствовать. Я крепко сжимал челюсти, стараясь успокоить дыхание, утихомирить пульс. Если я не скажу ей сейчас, я просто взорвусь!

— Это, действительно, обидно, когда тебя обманывают. Я уже однажды оказался тем самым мужем из анекдота, которому наставляли рога на собственной постели. И меньше всего хотел бы повторения этой ситуации. А тут вдруг ты с Олегом!

Я внимательно следил за ее реакцией. Она явно не ожидала. Несколько секунд стояла с широко распахнутыми глазами, с чуть приоткрытым ртом.

— Что-о? Я с кем?

Маленький кулачок изо всех сил впечатался в мою грудь.

— Да как ты смеешь вообще? Да я… Да с чего ты взял?

Пришлось перехватить второй кулак, летевший вслед за первым. И она почему-то не попыталась вырваться, а наоборот с каким-то всхлипом прижалась ко мне. Разжала кулаки и открытыми ладошками уперлась в мою грудь. А потом приблизила свое лицо к моему, глядя в глаза, и сказала:

— Не знаю, почему ты стал таким мнительным и недоверчивым. Мне казалось, я не давала тебе никакого повода. Я не буду сейчас оправдываться ни в чем. Если ты придумал себе каких-то глупостей, то моей вины здесь нет. Подумай, подумай сам, если уж в мои чувства не веришь, много ли у меня было времени на измены с младенцем на руках, с твоей матерью в соседней комнате, с дочкой-школьницей, с постоянными мыслями о том, как дотянуть до следующей пенсии Марии Васильевны? Много ли у меня было сил, если три раза в неделю по вечерам я занималась репетиторством, если обходила десять магизинов в поисках самых дешевых продуктов? И мне сейчас обидно не только за себя. Ты можешь психовать сколько хочешь, но и за Олега обидно тоже. Да, он иногда заходил, нечасто, если подумать, по пальцам можно пересчитать эти визиты. Пару раз с машиной помогал, когда я понять не могла, что в ней сломалось. И даже несколько раз, когда нам бывало совсем трудно, он в долг денег давал. Но ни разу, слышишь меня, ни разу ничего предосудительного не сказал и не сделал. Таким другом можно гордиться, а ты его так…

— Защищаешь его? Хвалишь… Хороший Олег! А я — плохой, да? Бросил вас? Оставил тут без денег, без помощи? А ты говоришь, что любишь!

Обида и злость в ее глазах внезапно погасли. Я хорошо разглядел этот момент. Внезапно, вместо них Женины глаза засветились нежностью и любовью. Она осторожно вытащила из моих рук свои ладони, но не отошла в сторону, а наоборот, обвила мою талию и положила голову на грудь.

— А помнишь, Саша, как за неделю до суда ты просил меня верить тебе? И я верила. Ты просил меня не оставлять тебя, быть рядом. И я осталась здесь. И на суде выступала. И потом жила в твоей квартире, ездила на твоей машине. И не потому только, что мне было так удобно. Просто на твоей кровати, в твоей комнате, даже в машине твоей был твой запах. Мне казалось, что ты рядом. И я не могла лишить себя этой возможности — прикасаться к тем вещам, которые трогал ты, укрываться твоим одеялом, носить твои футболки, любить твою дочь… И если ты мне не веришь, то, наверное, лучше будет расстаться, чем жить и все время подозревать…

Много ли значат простые слова? Можно ли верить им, если всего десять минут назад, мой разум подсказывал мне совершенно обратное? И мог ли я отпустить ее? Даже представить это мне было страшно. Я весь год жил, словно в аду. Целый год я ждал одного — встречи с нею. А если, на минуточку, представить, что она говорит правду? Я закрыл глаза, полной грудью вдыхая запах ее волос. Ощущая каждой клеточкой тела всю ее, крепко вцепившуюся руками в мою футболку, касающуюся влажным дыханием кожи на шее. Я был открыт и уязвим перед ней. Она имела надо мною огромную власть. Она могла сейчас запросто убить меня словом. Но словом же была в силах вернуть веру в людей и в свои чувства.

— Саша, — прошептала ласково, касаясь губами кожи. И от этого места, от этого прикосновения тело мое начало дрожать, как в лихорадке. — Любимый мой, ревнивый мой. Только ты, слышишь? Никого не было. И не могло быть. Верь мне, пожалуйста, если я нужна тебе, если тебе нужна дочка! И не отталкивай меня сейчас. Я безумно соскучилась. Люблю тебя… Хочу тебя…

Ее губы скользнули вниз по шее, потом вернулись и обхватили мочку уха. Я пытался вспомнить, что нужно сказать, но не мог. Все мысли разом разлетелись в разные стороны. В голове набатом бились только эти ее слова, это "хочу тебя"… И я не мог не верить, как не мог сейчас не дышать.

Подхватил на руки, в два шага долетел до кровати и осторожно уложил ее на середину. Мне казалось, что вещи ее, как живые, сопротивляются, не хотят сниматься, хотя я и видел, что она тоже помогает мне. Сил и времени на то, чтобы расстегивать пуговицы на Жениной рубашке у меня не было совсем. Поэтому, взявшись за полы, я просто рванул в разные стороны. И услышал неожиданно игривое:

— Вот теперь я начинаю тебя бояться…

— Давно пора, — прохрипел, задыхаясь. И, пьянея от своей безумной нежности, от любви к этой женщине, поцеловал нежную кожу над бюстгалтером, провел языком по вершинке, все еще затянутой плотной белой тканью. И с радостью увидел ее реакцию, моментально затвердевший сосок, подрагивающий животик, руки, метнувшиеся к волосам, не отпускающие, не дающие отстраниться.

Раздевался, продолжая ласкать ее грудь, оглушаемый своим желанием и ее тихими стонами. Она извивалась на кровати с закрытыми глазами. Она с нетерпением тянула меня прямо за волосы на себя. И когда я завис над нею, поместившись между раздвинутых ног, она дрожала не меньше, чем я и была влажная и горячая под трусиками. Стоило только просунуть под тонкую ткань руку и прикоснуться пальцами к нежной коже, как она приподнялась навстречу, позволяя мне, легко постанывая, шепча что-то бессвязное. И даже снять сейчас единственную преграду нас разделяющую я не мог — мне было физически больно от той страсти, от дикого желания, которое я сейчас испытывал. Поэтому сдвинув полосочку ткани в сторону, я тут же, стараясь делать это, как можно, медленнее и осторожнее, вошел в ее тело, окончательно потеряв голову. И только теперь, толкаясь до упора, вбиваясь в нее изо всех сил, я впился в пересохшие любимые губы, ловя своим ртом ее стоны, с радостью ощущая, как сильно она прижимает меня к себе руками, как крепко обхватили меня ее ноги, покрываясь потом от бешеного темпа, от волнами накатывающего удовольствия, и понимая, что не смогу сейчас позаботиться о ее удовольствии… не могу… не успеваю…

Только она, изгибаясь подо мной, вцепилась ногтями в спину и неожиданно начала бешено сокращаться, заставляя меня в то же мгновение кончить глубоко внутрь ее тела.

… А потом я просил прощения за свою глупость, любил ее снова и снова, слушал ее признания. А к середине ночи, тихонько постучавшись в дверь, смущенная мама (слышала, конечно, все наше безумие!) принесла хнычащую Машу. И я с удивлением узнал, что, оказывается, по ночам Женя еще кормит ребенка грудью и смог любоваться этой потрясающей картиной, поглаживая маленькую спинку.

Маша заснула, и мама все также молча, унесла ее к себе. А я вновь потянулся к Жене, укладывая себе на грудь ее голову. Вот я идиот! Почему-то теперь мои подозрения казались мне жуткой глупостью. Ну как она могла изменять мне, если по ночам нужно было кормить ребенка?

— Женька, я идиот, да? О, Боже, мне так стыдно! Прости меня!

— Саша? Ты знаешь… я все-таки… должна кое-что тебе рассказать… только обещай, что… ну, будешь держать себя в руках!

Я насторожился, чувствуя как вдруг испуганно застучало сердце.

— Я машину об столб поцарапала. Очень сильно…