Глава 8

Я тупо не знала, что сказать. В голове было пусто, как в расселенном доме, где ветер гудит в рамах с выбитыми стеклами. Я смотрела ему в глаза — темные, злые, холодные — и видела совсем другой взгляд, полный любви и страсти. Как будто два изображения, снятых на один кадр.

— Вы требовали аудиенции, только чтобы посмотреть на меня?

Не дождавшись ответа, Айгер пересек комнату и остановился у окна. Он стоял, повернувшись ко мне спиной, и смотрел на горы. Точно так же, как в воспоминании Юнии, когда сказал ей: «Слишком поздно».

— Сола Юниа, если вы хотели просить о помиловании, я не знаю, что сказать вам. Закон гласит, что попытка свержения короля — это государственная измена, которая карается смертью. Суд вынесет вам и соле Эйре смертный приговор, в этом я не сомневаюсь. Я могу утвердить его или отменить. Но причина для помилования должна быть обоснованной. Пока таких причин я не вижу. Невозможно просто сказать суду: они раскаялись и никогда подобного не повторят, давайте их помилуем. Может быть, у вас есть какое-то оправдание?

— Нет… тарис Айгер.

— Тогда зачем вы отнимаете у меня время?

Я сделала шаг, другой. Встала рядом с ним у окна.

— Айгер, я…

Он вздрогнул и резко повернулся ко мне. Сощуренные глаза расширились — словно от изумления.

— Поверь мне, я не могу оправдываться, потому что ничего не помню, — твердо сказала я, не отводя взгляд. — Я не обманываю.

— Тот, кто поверит тебе, Юниа, обманет сам себя, — с горечью усмехнулся Айгер и снова отвернулся к окну. — Твоя игра слишком сложна, чтобы я ее понял.

— Это не игра. Первое, что я помню, — холод, горы. Там, где ты меня нашел.

— Это была чистая случайность, Юниа. Я охотился и встретил мальчишку из деревни. Он сказал, что видел знатную женщину верхом. Я сразу подумал, что это ты, потому что ни одна женщина в своем уме не отправится зимой в горы, да еще одна и верхом. Не знаю, куда делся твой конь, я его не видел. Заблудился или сорвался в пропасть. А ты лежала в сугробе без сознания.

— Айгер, я ничего не помню! — как ни пыталась я держать себя в руках, голос истерично дрогнул.

— Это я уже слышал! — ответил он, как ножом отрезал. — Ничего не помнишь, ничего не понимаешь. То есть не понимала. И вдруг стала понимать. И говорить. Ловко!

— Подумай сам, если бы я притворялась, что потеряла память и рассудок, стала бы просить тюремщицу учить меня? Так бы и продолжала притворяться дальше. Лучше пожизненно в тюрьме, разве нет?

— И как же ты вдруг заговорила? — его голос буквально сочился ядом.

— У меня болела голова, и лекарь принес отвар мелиса. Ночью мне приснилось, что я говорю свободно и все понимаю. А утром так и осталось. Но я по-прежнему ничего не помню.

— А хочешь, скажу тебе, почему я так уверен, что ты врешь? Нет, про мелис как раз верю, такое действительно могло быть. Не верю, что ты ничего не помнишь.

Айгер отошел от окна и сел в кресло, положив ногу на ногу.

— Ты называешь меня на ты и по имени, Юниа. То, что твоя дочь моя жена, не дает тебе такого права. Значит, что-то все-таки вспомнила.

Я почувствовала, что неудержимо краснею. Как будто огненная лава стекала с лица на шею, грудь. Глядя на меня, Айгер рассмеялся.

— Надо же, оказывается, ты умеешь краснеть! Никогда бы не подумал. Хотя… нет, когда-то умела.

— Хорошо, — я подошла к нему ближе. Сердце отчаянно колотилось где-то в горле. — Ты прав, кое-что вспомнила. Или, может, мне приснилось, не знаю. То, что было очень давно. Летом, в горах, у ручья. Мы с тобой лежали на траве. Сказать, чем занимались?

— Замолчи! — рявкнул он и вскочил так резко, что массивное кресло отъехало в сторону, едва не опрокинувшись. — Или нет! Раз уж тебе хватило бесстыдства заговорить об этом…

Он подошел ко мне и стиснул запястье с такой силой, что я пискнула от боли.

— Прости, — буркнул он, но руку не отпустил. Это было смешно — просить прощения за синяк у женщины, которую собираешься казнить.

Продолжая сжимать мою кисть, он наклонился ко мне и другой рукой приподнял подбородок, заставив смотреть ему в глаза. Они были так близко, что лицо расплывалось, и я видела только их — подрагивающие длинные ресницы, расширенные зрачки, темно-коричневую радужку. В них был гнев и боль — такая давняя, что успела порасти корой и растрескаться.

— Я хочу знать, Юнна, зачем ты сделала это! Зачем?! Когда ты предала меня в первый раз, я еще мог это понять. Пусть не простить, но понять — да. Глава Тайного совета, второй человек в стране после короля — и жалкий младший принц, которому одна дорога — командовать пограничными отрядами. Ведь она не возвращалась четырнадцать лет, кто о ней думал! Ты была богатой и знатной сиротой под опекой короля, тебя никто не принуждал к этому браку. Это был только твой выбор.

Он говорил тихо, но лучше бы кричал, потому что каждая фраза била наотмашь. Я чувствовала, как горят щеки — словно от пощечины. Та Юнна — это была не я. Но сейчас это не имело никакого значения.

— Я отправился на границу и постарался забыть тебя. Семнадцать лет! Я не думал о тебе, потому что запретил себе это. Но ты пришла сама. Зачем, Юнна? Неужели любовница короля — это лучше, чем жена главы Тайного совета? Или ты рассчитывала избавиться от Индриса и стать королевой? Неужели действительно думала, что я все забуду?

Айгер отпустил мою руку и смотрел теперь себе под ноги. Я молчала — что тут можно было ответить?

— Когда ты сказала, что я пожалею, у меня не было в этом никаких сомнений. Потому что подкатило искушение: а может, и правда все забыть? Но мне и в голову не пришло, что ты имела в виду совсем другое. Скажи, чего тебе не хватало? — он снова поднял глаза на меня. — По положению в Иларе выше тебя была лишь одна женщина — твоя дочь. И мало кто мог сравниться с тобой по знатности и богатству. Неужели все дело только в том, что я отверг тебя? Месть? Погубить себя, Эйру и еще множество народу — только ради мести?!

— Я не помню, Айгер! Ничего не помню! — по щекам полились слезы.

— Я не верю, Юнна! — крикнул он.

Повернувшись, Айгер снова отошел к окну. Солнце опустилось совсем низко, и розовые вершины гор вдали стали лиловыми.

— Послушай, — я смотрела на него и чувствовала, как заливает отчаянием, — мне больше нечего сказать. Только попросить. Не о себе. Об Эйре. Она твоя жена, мать твоего ребенка. Она сама еще совсем девочка. Если надо, я возьму всю вину на себя. Скажу на суде, что заставила ее.

— Так же, как заставила выйти за меня замуж? — усмехнулся Айгер. — Не похоже на тебя, Юниа. Чтобы ты просила за кого-то — пусть даже за свою дочь? Готова была взять вину на себя? Что с тобой? Ты же не любишь ее — и никогда не любила.

— И все-таки она… моя дочь. Скажи, Айгер… — я сжала кулаки и зажмурилась. Спрашивать об этом было невыносимо тяжело, но я должна была узнать точно. — Эйра… она не может быть… твоей дочерью?

— Ты с ума сошла?! — возмутился он. — Неужели ты думаешь, что я женился бы на ней, будь у меня хоть малейшее подозрение? Кто я такой, по-твоему?

— Айгер, я…

— Прекрати твердить, что ничего не помнишь, Юниа! Хорошо! Она родилась через год после твоей свадьбы. А я уехал из Мергиса еще до того, как ты вышла замуж.

— Скажи, почему ты вообще на ней женился?

— Да ты издеваешься?! — он смотрел на меня так, словно готов был задушить своими руками. — Ведь это ты заставила Индриса вынести на совет вопрос о том, что королю срочно нужна жена и наследник. Он сам мне об этом сказал.

— Но почему Эйра? — не сдавалась я. — Неужели не было других девушек?

— Будешь продолжать притворяться? Ну ладно. Нет, Юнна, других — не было. Короли Илары женятся только на женщинах из клана Кембро. Если бы совет по вашей указке не торопил меня, я мог подождать несколько лет, пока не войдут в брачный возраст дочери солы Нелы Огасты или другие девушки. Или пока не овдовеет какая-нибудь из женщин клана. Потому что по доброй воле на твоей дочери я не женился бы никогда. Хотя бы уже только потому, что ты — ее мать.

— Айгер, пожалуйста! Я прошу тебя…

— Юнна, ты не знаешь, о чем просишь. Ты не слышала — или не слушала? Я же сказал, что могу отменить приговор суда, только если найдется действительно веское основание. Ты можешь говорить что угодно, но всем известно: Эйра помогала тебе. Ее вина доказана, она призналась. Я не могу помиловать ее только потому, что она моя жена и мать принца. И не пытайся придумать что-то, ложь не поможет. Будет еще хуже.

Что-то дрогнуло в его лице. Словно облачко пробежало — сомнение, сожаление?

— Айгер…

Я подошла, коснулась его руки — и это было ошибкой. Его лицо снова стало жестким, напряженным, взгляд — ледяным.

— Даже не думай, Юнна! Все давно похоронено. Считай, что ничего не было. Никогда.

— И поэтому ты поцеловал меня? Там, в горах?

— Вам показалось, сола Юниа, — отчеканил он, быстро подойдя к двери. — Когда я нашел вас, вы были без сознания. Вам показалось.

Айгер вышел, и в проеме тут же появилась надзирательница.

— Пойдемте, сола Юниа, — с насмешкой сказала она. — Пока ваш ужин не сожрали тараканы.