Глава 10 — “Соглашайся” (Флешбек от Ю. ю)
Глава 10 — “Соглашайся” (Флешбек от Ю. ю)
Саундтрек: “Здесь лапы у елей дрожат на ветру” — Владимир Высоцкий
Мы едем домой. Стёпа уснул в кресле.
Я прикасаюсь периодически к своим губам пальцами… пытаясь то ли воспроизвести ощущение от поцелуя, то ли стереть его. Чадов всегда делал что хотел. И плевать ему было на все мои “да” и “нет”. И все же с ним всегда было хорошо… словно мои “да” и “нет” были и не нужны.
Роберт, пока мы стоим на светофоре, крутит радио. Натыкается на лирику Высоцкого.
— Оставь, пожалуйста, — прошу его.
— Юленька… ну я тебя умоляю… шансон? — пренебрежительно.
— Какой же это шансон?
Это часть души моей.
— Оставь.
— Ну хорошо…
Я закрываю глаза. И меня уносит словно наяву в наш первый поцелуй с Чадовым.
Флешбэк:
На стоянке, где множество машин участников конференции, жду такси. В темноте рядом фонарем. Роберт вызвал для меня на девять. Злюсь на него, что он вынуждает меня ехать домой. А потом на себя, что не решаюсь отстоять свои желания.
Какие желания, Крынская? С Чадовым еще разочек пообщаться? Поезжай домой от греха! Нельзя…
Сердце колотится болезненно, что нельзя… А внутри звучит его пьянящий обволакивающий тембр, низкий голос с хрипотцой…
Хватит!
Валит мокрый снег, набираясь за воротник. И мои замшевые сапожки тоже промокли.
Поглядываю на время. Ну почему так долго-то?
Набираю мужа.
— Роб? Уточни где водитель, пожалуйста. Я промокла и замёрзла.
— А ты ещё не села?! Минуту…
Скинув вызов, вхожу под свет фонаря, чтобы найти в сумке перчатки.
Слышу, как слева приглушённо хлопает крышка багажника.
Отвернувшись, отвечаю на вызов Роберта.
— Юленька, к сожалению, машина оказалась с низким клиренсом и завязла в снежном завале. Сейчас вызову внедорожник.
— Роб, нет. Он будет сюда ехать час. Мне нужно срочно согреться! — стучу зубами.
— Ну, хорошо, — вздыхает он. — Останься. Позвони мне, как ляжешь.
— Конечно.
Разворачиваясь, вскрикиваю, хватаясь за сердце. Прямо передо мной этот огромный Чадов. С щетиной, в капюшоне.
— Ну и что это за вредительство? — измеряет меня строгим взглядом.
— Такси жду… — зачем-то оправдываюсь я, стуча зубами.
Цокает осуждающе языком.
— Что ж ты без шапки?
Скручивает с термоса крышку, наливает туда парящий кофе.
— Держи, снегурка.
— Спасибо, — делаю глоток.
Кофе уже не очень горячий и густо приправлен коньяком. Грею пальцы о крышку-стакан.
Чуть заметно улыбаясь, Чадов аккуратно снимает пальцами с моих волос мокрый снег. А я стою и боюсь слово сказать. По телу разливается горячая волна от кофе. И сразу хочется спать…
Разглядываю его лицо. Глаза добрые и игривые, несмотря на то, что сам весь из себя брутальный. И даже нос с лёгкой горбинкой.
Всегда с опаской относилась к крупным мужчинам. Хотя отец был скорее такой, как Роберт, худощавый. Но маленькой мне казалось, что большие мужчины ещё более жестокие.
Но на самом деле это не так. Жестокость более свойственна как раз мужчинам скромного телосложения.
— Где такси-то?
— Эм…
Неловко вышло.
— Оно не приедет. Завалы…
— А чего мы стоим?
С треском отрывает сумку, прихватившуюся ударившим морозом к застывшей снежной каше.
— О, черт… Ты сколько здесь стоишь?
— Полчаса может…
Делаю шаг в снег, чувствуя, что там лужа под хрустнувшей коркой.
— Пойдем-ка, Юлия Юрьевна, тебя отогревать. А то как-то негуманно ты к себе относишься.
Вскрикнув, опять проваливаюсь на следующем шаге, взмахивая руками.
Чадов закидывает сумку на плечо и отправляет ее за спину. В руки мне отдает термос. И неожиданно подхватывает на руки, словно пушинку.
— Нет! Что Вы…
— Да ладно, — по-свойски. — Как ты по этой каше пойдешь на каблуках своих.
— Чадов, я Вас очень прошу, отпустите. Нас могут увидеть!
— Кто? Сосны? Все приличные люди пьют вискарик в баре или в сауне греются…
— Ну пожалуйста!
Его горячие губы втыкаются в мое оледеневшие ухо.
- “Здесь лапы у елей дрожат на весу… Здесь птицы щебечут тревожно… Живешь в заколдованном диком лесу… Откуда уйти невозможно.”…
Он читает мне Высоцкого. Самую красивую его вещь.
- “Пусть черемухи сохнут бельем на ветру… Пусть дождем опадают сирени…Все равно я отсюда тебя заберу… Во дворец, где играют свирели.”
Хрипло и проникновенно. Согревая горячим дыханием.
- “Твой мир колдунами на тысячи лет… Укрыт от меня и от света…
И думаешь ты, что прекраснее нет, чем лес заколдованный этот…”.
Пьянея, поднимаю взгляд вверх. И словно специально, тучи расходятся обнажая месяц и звёздное небо.
- “Пусть на листьях не будет росы поутру… Пусть луна с небом пасмурным в ссоре… Все равно я отсюда тебя заберу… В светлый терем с балконом на море.”
Опускает аккуратно на крыльцо.
За лацканы пальто притягивает ближе и проникновенно шепчет в губы, гипнотизируя окончательно:
- “В какой день недели, в котором часу… Ты выйдешь ко мне осторожно?.. Когда я тебя на руках унесу… Туда, где найти невозможно?..Украду, если кража тебе по душе! Зря ли я столько сил разбазарил? Соглашайся хотя бы на рай в шалаше, если терем с дворцом кто-то занял!..”.
Мне кажется, кроме его глаз ничего не существует. И я лечу куда-то…
Ощущаю его дыхание, губы горят… Пальцы скользят мне на затылок и…
В кармане требовательно звонит телефон.
Вздрогнув, мгновенно вспоминаю, что я жена своего мужа!
— Да… — сипло отвечаю непослушным голосом.
И начинаю неуверенно что-то нести Роберту.
— Я ещё не дошла… Да… Конечно…
Понимаю, что не могу при Чадове назвать мужа по имени. Язык не поворачивается. Говорю скованно и кратко. Словно не с мужем при постороннем человеке, а с любовником при муже. А еще испытываю острую неприязнь к Роберту.
Что происходит?!
Резко отворачиваясь, Чадов уходит с моей сумкой внутрь. Беру на ресепшене ключи и догоняю его уже у номера.
Подхожу к нему, как к опасному источнику радиации, в надежде, что контакт сейчас будет минимальным или я пропаду… Неизлечимо заболею.
Он и не собирается снимать сумку с плеча, чтобы отдать мне.
Замёрзшие пальцы не слушаются. Вожусь с ключом.
Отбирает и открывает сам.
Протягиваю руку, требуя молча сумку. Но он просто заходит внутрь.
— Чадов, Вы чокнутый? — захожу следом в темноту. — Я же сказала — "нет"!
Его губы затыкают мой рот, не позволяя договорить.
Большие ладони уверенно сминают меня через одежду.
Это конечно же не первый мой поцелуй с мужчиной. Конечно, нет. Я — замужем и иногда муж целует меня, хотя я этого не люблю. Не всем же любить целоваться…
Вернее, мне казалось, что не люблю. И поцелуй не первый, да. Но это первый, который взрывает все лампочки в моей голове, вырывая животный стон из моего горла. И оказывается мне это нравится! Задохнувшись, громко втягиваю воздух. Чувствую его тихий гортанный стон, и он снова ловит мои губы в плен, врываясь в меня языком.
Это обваривает до помутнения!
Колени подкашиваются. Оседаю у него в руках, впиваясь коготками в его могучую шею.
Приличная девочка внутри меня истерит, требуя вырваться и оттолкнуть. Но ей с ужасом приходится принять тот факт, что во мне есть ещё и неприличная. Которая… которая трогает этот нахальный язык своим и, теряя сознание от подкатывающих оглушительно сладких волн, стонет в унисон с Чадовым. И она готова разнести в клочья все что будет потом, ради этого “сейчас”. И вообще не существует никакого потом, только руки его, губы… и возбужденный шепот:
— Мм…. да! Девочка моя горячая!..
*** — Юленька? — будит меня муж. — Мы приехали. Просыпайся.
Дергаюсь от шока, словно Роберт вдруг стал свидетелем моего сна! И снова тону в чувстве вины за то, что не могу никак ни забыть, ни отпустить! А потом в остром приступе ненависти к Робу. Секундном. И снова захлебываюсь волной вины за этот приступ.
— Как же я устала…