Глава 26 — Разбивать…
Глава 26 — Разбивать…
— Это твой дом? — с любопытством оглядывается Степаха.
— Мой.
— Крутой! — с любопытством смотрит на фонари в форме факелов.
Мы несём с ним пакеты из супермаркета. Я — два больших. Он — два маленьких.
— А мама приедет? — беспокоится он немного.
— Обязательно приедет. И выдаст нам люлей по первое число.
Пытаюсь настроить себя миролюбиво. Но получается хреново.
— Тебе — за то, что ты сначала смылся без спроса, а потом ещё и со мной уехал. Мне — за то, что я тебя увез. Но мы же потерпим, да?
— Мама не выдаст. Мама… — вспоминает слово, задумчиво устремляя взгляд в темное небо. — Милосердная.
— Как? — улыбаюсь я.
— Ну… мило сердится, — поясняет он, пожимая плечами.
— Степаха… — улыбаюсь я, поправляя ладонью его съехавшую шапку.
Мне так больно просто до внутренних воплей и одновременно я просто в какой-то сумасшедшей эйфории и умилении.
Сын!
У меня просто охренительный сын.
Боже, блять, я отец!!
В какой-то момент я уже перестал верить, что в моей жизни случится семья, дети…
По молодости не спешил, а потом не успел оглянуться, а необходимая для этого женщина уже в прошлом…
— Мама не ругается. Только обнимает. И плачет.
— Плачет?
— От радости. Что я нашелся.
— Ясно.
С этим надо что-то делать, конечно. Хоть мне и сейчас до чертей самому хочется мою "хрустальную вазу" об стенку расколотить, но постоянно ее раскалывать таким способом нельзя. Негуманно это с матерью так… Да и небезопасно.
— Мы с тобой завтра на этот счёт побеседуем, ладно?
Мы раздеваемся с ним в прихожей. Он оставляет мокрые следы на полу.
— Ноги промочил, — констатирую я.
И поддаваясь порыву, снова беру его на руки.
— А мы у тебя с мамой будем?
Смотрюсь с ним в зеркало, отыскивая очевидные сходства.
— Да, — уверенно киваю я.
— А папа?
Молча смотрю в зеркало застывшим взглядом.
— Борода… — ведёт Степа пальцами по моей прилично отросшей щетине. — Как Дед Мороз. А папа говорит, борода — плохо. Ее нужно брить. Она у плохих всяких там — лицедевистов…
— Реци… Рецидивистов, — на автомате поправляю я, чувствуя как поднимается волна протеста и сердце сбивается с ритма.
— Лице… — не соглашается Стёпа. — Чтобы спрятать лицо ведь!
Жгучая волна ревности бьется в грудной клетке. Потому что "папа". И потому что этот "папа" ещё прошёлся по моему образу! Баклан оборзевший…
— Разве Дед Мороз плохой?
— Хороший!
— А я?
— Тоже хороший.
— Ну и всё! Считаю, что честь бороды восстановлена.
А Юле нравилось…
Вспоминаю, как она водила по моему лицу пальцами, обрисовывая каждую деталь. И прижималась губами к моим небритым щекам.
Как я проебал это всё?..
Нет… Почему она меня слила?! Из-за глупой, брошенной в обиде фразы? Ты, дура, что ли, Крынская?! Мало ли что люди во время ссор на эмоциях могут ляпнуть вообще?
Моя крыша тихонечко подтекает. В моей голове диалоги. Диалоги с ней, где я в бешенстве говорю разные разрушительные вещи. И силой ее заставляю выслушивать.
Раздев, заворачиваю Степаху в плед и усаживаю на диван в кухне-гостиной перед камином.
Разжигаю…
— Можно я? — сползает он с дивана.
— Давай… — отдаю ему зажженную каминную спичку. — К бумаге подноси ее и там оставляй. Аккуратно…
Глазищи горят не меньше, чем пламя, пожирающее бумагу.
— Это печь?
— Да. Такая печь называется камин.
Прикрываю огонь прозрачной дверцей. Стёпа сидит на шкуре возле него и смотрит на огонь.
Может быть, мы его и сделали здесь, возле камина, на этой шкуре.
Чтобы не увидел, тайком открываю нового паука на столе. Аккуратно откручиваю ему одну лапу, чтобы было правдоподобно. Мы его потом отремонтируем.
— А вот и Паркер твой! — вручаю ему. — Лапу, правда, придется подлечить.
Стёпа неожиданно тянется ко мне, крепко обнимая за шею. Замерев не дышу, агонизируя от нахлынувших зубодробительных чувств.
— Степаха, ты чего? — выдыхаю я, не справляясь с голосом.
— Просто…
Глажу его по спине, слепо глядя перед собой.
Господи… они угробят меня на пару. Какое сердце это всё выдержит?!
— А я папе сказал, что ты мой друг. А папа сказал — нет. А ты — да.
— Ага… — киваю я, задыхаясь от спазма в горле.
Как ему сказать, что папа — это я?..
Как ни в чем не бывало отпускает и начинает возиться с пауком, прикусив озадаченно губу.
Прямо как я в такие моменты…
Одна бровь ниже, другая выше.
Прямо как у меня.
И поперечная морщинка между ними.
Тоже моя…
И затылок озадаченно чешет исключительно моим жестом.
Ксерокопия!
Набрасываю ему на плечи одеяло.
— Что ты любишь есть? — разгружаю пакеты.
Задумчиво замирает, глядя в потолок.
— Всё вредное…
— Например?
— Картошку фри… Сосиски… Мороженое…
— Фри не умею, но просто пожарить с сосисками — легко. Делаем?
— Да!
Открыв банку соленых огурцов, жарю картошку.
Стёпа таскает маленькие огурцы из банки, повторяя за мной и шурудит в пауке отвёртками, которые я подсунул ему, чтобы он не скучал. Паук тихо жужжит, шевеля лапами.
Закрываю крышкой, выключаю газ. Разворачиваюсь… Уснул! Как в коконе, запутавшись в одеяле и зажав в руке паука.
Кручу сигарету в пальцах, опять разглядывая его.
Юлька, как ты могла такое натворить, вообще?!
Ты хоть понимаешь, что за это нереально оправдаться??
А как мне любить тебя после этого?!
В городе на мосту пробка… Ее долго нет.
Поднимаюсь наверх, в спальню. Меняю постельное белье на новое, шоколадного цвета.
Я когда его заказывал, очередной раз по ней страдал. И хотел ее на этом белье…
Юля — такая жемчужная роскошь…
Вот разобью тебя сначала за содеянное, а потом буду на этих простынях склеивать. И тебя, и себя… Потому что как иначе то жить?
Выхожу на балкон, прикуриваю сигарету. Наблюдаю, как неровно и даже нервно она паркуется рядом с моей машиной.
Давление подскакивает. Меня обдает жаром.
Надеюсь, ты одна. Потому что Крынскому всеку с порога. За что? Просто за факт его существования в твоей жизни. И мне плевать — в курсе ли он, что Степа мой сын.
Одна…
Отвечаю на ее вызов.
— Я приехала.
— Заходи…
Спускаюсь ей навстречу, с каждым шагом вниз погружаясь в звенящую ярость. Уж лучше бы тебе с порога каяться, моя девочка.
Постучав в дверь, не заходит.
Я делаю вдох поглубже.
Это Ю.ю., Чадов… — напоминаю я себе. Она ранимая девочка. Не жести. Вам ещё вместе сына воспитывать…
Но от этой мысли накрывает ещё сильнее. Шесть, сука, лет… У меня вероломно отняли шесть лет с моим ребенком! Какого?!..
Распахиваю дверь.
Мы сталкиваемся взглядами. И всегда мягкая Юля сегодня на себя не похожа. Повзрослела…
Взгляд неожиданно холодный и жёсткий. Тигрица.
Со мной воевать собралась?
— Заходи.
— Нет. Позови Стёпу. Нам нужно домой.
— Домой вам нужно?! — взрываюсь я, холодно улыбаясь в ответ. — А мой сын дома, Юль.
— Что?..
— Я знаю, что Стёпа мой сын. И мне даже тест не нужен генетический. Сомнений нет. Просто посмотри мне в глаза, детка. Как ты могла, а?.. — разочарованно качаю головой.
— Ты же не ляпнул ему ничего такого, правда? — растерянно и устало поправляет волосы.
Сверлю ее взглядом, пытаясь отыскать причину, почему она не сказала мне тогда. Какую-то оправдательную причину. Потому что без этой причины я имею право на любую жесть, блять, сейчас!
А мне такое право не стоит сейчас давать.
Вздохнув, Юля хмурит брови, глядя мимо меня.
— Чадов, большое тебе спасибо, что нашел его. Но можно, я просто ребенка заберу?
— Нет.
— Я же полицию сейчас вызову! — срывается ее голос.
— Чо ты сделаешь? — вскидываю с вызовом брови.
Охуеть…
Сгребаю в кулак полы ее пальто. Затаскиваю силой внутрь.
— Чадов! — оскаливается, пытаясь отодрать мои пальцы от себя.
— Не ори! Наш сын спит, — вжимаю ее в стену. — Так чего там?? — бешусь я. — Ты угрожать мне ещё ментами будешь?!
Слегка встряхиваю.
Звонкий шлепок по щеке!
В глазах вспыхивает.
С рычанием припечатываю кулак в стену позади неё, выплескивая адреналин. Тяжело дыша вжимаюсь лицом в ее лицо.
— Не надо… — цежу я, — меня провоцировать. Ты уже достаточно спровоцировала, поверь!
А я хочу нормально, мать твою, обо всем поговорить! Без истерики и скандалов! А у меня внутри кроме них нихуя и так сейчас нет!
Закрывая лицо руками, съезжает по стене вниз, к моим ногам.
Дыхание, обжигая, неровно вырывается из лёгких.
— Наверх иди… — тяну ее за локоть вверх и не слишком вежливо отталкиваю в сторону лестницы.
Запираю дверь, убирая ключ в карман…