Глава 3

Я только успела закрыть дверцу духовки, как зазвонил телефон. Номер незнакомый, но московский. Мало ли — клиент, поставщик, какой-нибудь новый партнёр по упаковке. Я вытерла руки о фартук и ответила:

— Алло, слушаю вас.

— Ольга… Это Людмила Ивановна.

Я знала этот голос. Даже спустя почти пять лет. Он был холодным, выверенным, как будто принадлежал не человеку, а диктору новостей на канале про суровую экономику.

— Добрый день, — коротко ответила я, крепче сжимая трубку.

— Я хочу увидеть Кирилла. Это мой внук. Я имею право знать, как он растёт. Он уже, наверное, большой…

На секунду меня будто обдало ледяной водой.

— Простите, но вы не имеете никакого права, — сказала я, стараясь говорить спокойно, но голос всё равно задрожал. — Ваш сын, если вы вдруг забыли, сам написал официальный отказ от Кирилла, когда тому было полтора года.

— Это была ошибка! Он был в аффекте! Мы тогда все были в шоке от вашего…

— Моего чего? — перебила я. — Моего желания вытащить себя и ребёнка из ужасного брака? Моего отказа содержать не только себя , ребенка , но и вашего сына ? Или, может, моего права на нормальную жизнь?

Она замолчала. На том конце линии слышалось только тяжёлое дыхание.

— Послушайте, Людмила Ивановна, — продолжила я уже более твёрдо. — Кирюша — не игрушка и не средство восстановления семейных связей. Он ребёнок. У него есть я, друзья, детский сад, любимые игрушки и мои родственники , которые участвуют в его жизни с первых дней. Ваш сын исчез из нашей жизни, вы тогда тоже ни разу не спросили, как мы. А теперь, спустя годы, просто решили вспомнить о внуке?

— Я не знала, как подступиться…

— И не надо. Прошлого не вернёшь, а в будущее вас никто не звал. Прошу не звонить больше.

Я положила трубку. Села на стул у окна. На глаза накатила влага — не от боли, нет. От облегчения. От ощущения, что я снова защитила своего ребёнка. От напоминания себе: я справилась. Я выбрала себя.

В это время Кирюша залез ко мне на колени с книгой про динозавров.

— Мама, а динозавры были добрые?

— Некоторые да, — улыбнулась я. — Особенно если их никто не обижал.