Глава 19
— Ха-Рук, — тихо прошептал Кан, почти касаясь губами моего уха. — Эти люди ждут твоего слова.
Вокруг меня сомкнулась плотная толпа. Среди собравшихся были даже депрессивные с одичалой. Неподалёку стоял Шафу, тяжело опираясь на палку. Все молчали, устремив на меня взгляды. Каждый ждал, что скажет Ха-Рук.
И тут я заметил бабку. Она пробивалась сквозь толпу, сжимая обеими руками мой топор, и шла напролом, словно ледокол, рассекающий льды. Люди нехотя расступались перед ней, давая дорогу.
Добравшись до меня, она остановилась и протянула топор.
— Тах, Ха-Рук! — произнесла она.
Я принял из её рук костяной топор. Бабка склонила голову в поклоне, после чего отошла в сторону и встала рядом с Каном и Велом.
Я стоял перед толпой, сжимая в руках топор, а внутри меня медленно поднималось нечто огромное, древнее и неумолимое. На миг даже показалось, будто во мне пробуждается кто-то другой. Словно нечто, проспавшее долгие годы, наконец пробудилось, наполняя меня тяжёлой, сокрушительной силой.
Но нет. Это была всего лишь моя собственная злость. Та самая черта, за которую меня лучше не заставлять заходить.
Я обвёл взглядом собравшихся и вдруг заметил, что среди них нет женщины с ребёнком на руках. Не было и её старшего сына — того самого, что избивал малышей.
— Где та женщина и её сын, которые тоже виновны? — спросил я.
Голос у меня сорвался на хрип, но я всё равно постарался, чтобы это прозвучало грозно. Насколько это вообще возможно в двенадцать лет.
Люди начали переговариваться, оглядываться. Кто-то крикнул:
— Вот они! Спрятались за камнями!
Вскоре оттуда донеслись жалобные стенания женщины, плач малыша и громкие рыдания её старшего сына.
Их привели ко мне и без особых церемоний швырнули туда же, где уже сидела первая виновница — мать мальчишки, который теперь лежал без сознания.
Женщина прижимала к себе обоих детей, всхлипывала и что-то торопливо бормотала. Её старший сын ревел в голос, размазывая слёзы по грязному лицу.
Я опустил топор, уперев рукоять в землю, и медленно обвёл взглядом толпу, пристально всматриваясь в лица. Искал троих — тех, кто мутил воду в племени и ни в грош не ставил даже собственных соплеменников.
И нашёл.
Три курицы стояли поодаль, как ни в чём не бывало. Но теперь я знал, кто заварил всю эту кашу. Именно они науськали двух пацанов проучить «предателей» за лишний кусок. Именно они не позволили другим женщинам вмешаться, пригрозив им и их щенкам незавидной участью в новом племени — мол, будут доедать объедки, если вообще дождутся хоть чего-нибудь.
Когда после подъёма Мино удалось немного отдохнуть, ко мне подошли две молодые девушки из племени Серых Волков. Они подробно рассказали обо всём, что слышали и видели в тот день, и о том, как старшая из троицы угрожала им. Напоследок обе попросили прощения за то, что испугались и не пришли ко мне сразу.
Слишком долго им сходили с рук мелкие пакости, ядовитые языки и попытки стравить соплеменников между собой. Каждая такая выходка оставалась без последствий, позволяя им и дальше мутить воду, отравляя жизнь всем вокруг.
Что ж, раз уж пошла такая пьянка, пора рубить эту гидру целиком — разом снести все её змеиные головы.
Я медленно поднял руку и указал на первую.
— Ты-Ы!
И тут случилось нечто странное.
Последний звук вырвался из моего горла совсем не таким, каким должен был быть у двенадцатилетнего подростка. Голос внезапно стал низким, хриплым, надсадным. В нём прозвучала такая тяжёлая, звериная угроза, что люди передо мной невольно отшатнулись.
Я перевёл руку на вторую женщину.
— Ты-ы!
Та побледнела и попятилась, но тут же наткнулась на стоявших за спиной людей.
Я указал на третью.
— Ты-Ы-Ы!
Последний звук прокатился над поляной, будто рык огромного зверя.
Я сам обалдел.
Это ещё что за хрень⁈
На мгновение я даже забыл, зачем поднял руку.
Голос.
Я узнал его сразу. Да и как было не узнать? Это был мой собственный голос. Голос взрослого Егора — низкий, густой, с той самой хрипотцой, которая появлялась, когда я повышал тон или слишком долго кричал на выездах.
Но я ведь был в теле двенадцатилетнего мальчишки!
Я осторожно втянул воздух и прислушался к собственному сознанию. Нет. Никакого чужого присутствия, ни малейшего ощущения, будто кто-то перехватил управление моим телом. Я был здесь один. Сам поднял руку, сам заговорил, сам придал голосу эту непривычную силу. И всё же он звучал так, словно рождался не в голосовых связках, а прорывался наружу откуда-то из самой глубины моего существа.
Говорило не тело. Говорила душа.
Моя душа.
Так. Потом разберёмся. Сейчас не до этого.
А вот окружающие, судя по их лицам, откладывать разбор происходящего на потом не собирались.
По толпе прокатилась волна испуганного шёпота. Кто-то торопливо опустил голову. Кто-то попятился, споткнулся о соседа и едва не упал. Женщина с ребёнком прижала малыша к груди так сильно, что тот заплакал громче.
Несколько человек осенили себя привычными племенными жестами — словно пытались защититься от чего-то, что не должно было появляться среди живых.
В глазах многих читался суеверный ужас.
Они смотрели не на двенадцатилетнего мальчишку, с амулетами шамана.
Они смотрели на Ха-Рука.
На Ха-Рука Великого.
На Ха-Рука Ужасного.
И, кажется, впервые по-настоящему поняли, почему его боялись.
— Виновны тоже! — пророкотал я, уже не пытаясь смягчить голос.
Ракан и Саргай среагировали первыми. Каждый схватил по женщине. Третью тут же подхватили двое темнокожих ребят — старшие друзья Мино. Все трое отчаянно сопротивлялись, причитали и пытались вырваться, но против мужчин у них не было ни малейшего шанса.
Их вытащили из толпы и швырнули к остальным виновным.
Я посмотрел на Ракана.
— Привяжите их всех к деревьям!
Приказ прозвучал так, что никто не посмел переспросить.
Люди засуетились. Притащили лианы, выбрали подходящие стволы и принялись связывать осуждённых. Никто не спорил. Никто не пытался заступиться. Даже те, кто ещё недавно позволял себе перешёптываться, теперь молчали и старались не встречаться со мной взглядом.
Вскоре пятеро женщин и один мальчишка оказались привязаны к деревьям. Второй мальчик — тот, что лежал без сознания, — остался на траве неподалёку. У ног привязанной матери сидел годовалый малыш. Он плакал, захлёбываясь собственными всхлипами, и тянул к ней ручонки.
Я на секунду задержал на нём взгляд.
Чёрт. Маленький-то здесь при чём?
Но отступать было поздно. Я должен был довести начатое до конца. Иначе все мои слова ничего не стоили.
Я снова повернулся к виновным.
— Вы!
Рука резко прошла вдоль ряда привязанных.
— Вы нарушили самый главный закон всех племён и народов!
Мой голос гремел над поляной. Я чувствовал, как он вибрирует в груди, как каждый звук выходит из горла с непривычной мощью. Это было странно, почти пугающе, но останавливаться я не собирался.
— Вы намеренно подвергли опасности своих соплеменников! Вы не защитили потомство! Вы видели, как сильные избивают слабых, и ничего не сделали! А некоторые из вас ещё и сами поощряли это!
Женщины заёрзали в верёвках. Кто-то всхлипнул. Мальчишка, привязанный к дереву, снова разразился рыданиями.
Я указал на лежавшее на траве тело.
— Он!
В толпе кто-то шумно втянул воздух.
— Он сейчас предстал перед судом у Большого костра предков! — продолжил я. — Духи предков решают, достоин ли он прощения. Они решают и вашу судьбу тоже!
Я сделал паузу, позволяя словам осесть в сознании каждого.
— Мы уйдём. А вы останетесь здесь! Если духи предков простят вас, они вернут его к жизни, — я снова указал на мальчика, — и он освободит вас. А если нет…
Я медленно обвёл взглядом привязанных.
— Значит, такова ваша кара!
На поляне стало так тихо, что слышно было, как шелестит листва на кронах.
А потом заголосили три женщины, которых я только что обвинил.
— Мы ни в чём не виноваты! — завизжала одна. — Нас здесь вообще не было!
— Это неправда! — подхватила вторая. — Мы ничего не делали! За что вы нас наказываете⁈
— Мы невиновны! — затараторила третья. — Мы ничего не знали!
Я повернул к ним голову.
— Молчать!
Одно короткое слово, произнесённое моим новым старым голосом, ударило по поляне, словно хлестнула плеть.
Все трое осеклись.
— Духи предков видят всё! — пророкотал я. — Они видят ваши дела — и явные, и скрытые! Они знают, в чём вы виновны!
Женщины побледнели ещё сильнее. Переглянулись. Одна отвела глаза, вторая судорожно сглотнула, а третья вдруг начала мелко дрожать.
Вот теперь они поняли, что простым отрицанием здесь не отделаться.
Одна из них не выдержала первой.
— Прости нас, Ха-Рук! — завыла она, дёргаясь в лианах. — Пощади! Мы больше не будем! Клянусь! Только не оставляй нас здесь!
Её крик подхватили остальные.
Они плакали, кричали, просили прощения, умоляли о пощаде и обещали всё, что только приходило им в голову. Та, что ещё недавно уверяла всех в своей невиновности, теперь билась в верёвках и причитала так, будто её уже тащили на заклание.
На этом фоне особенно громко разрывался плач годовалого малыша. Он тянул к связанной матери руки и никак не мог понять, почему она не берёт его.
Но мать даже не смотрела на него.
Все её мысли были заняты собственной шкурой.
Я стиснул зубы.
Вот ведь… Когда маленьких били, никто из вас так не кричал. А теперь, когда запахло настоящими последствиями, сразу вспомнили и прощение, и предков, и справедливость.
Жестоко? Перегнул палку? Возможно. Но пусть лучше здесь и сейчас усвоят раз и навсегда…
Вокруг стояли люди. Они не вмешивались, не переговаривались и даже почти не двигались. Только смотрели.
Смотрели на привязанных. На мальчишку, лежавшего без сознания. На плачущего малыша. И на меня.
На Ха-Рука Великого.
На Ха-Рука Ужасного.
На того, кто вершил суд, не повышая голоса без причины, но теперь говорил голосом, от которого у взрослых мужчин холодело внутри.
И впервые за всё это время никто не усомнился в том, что мой приговор будет исполнен.
Я развернулся и, опираясь на костяной топор, словно на посох, пошёл прочь.
Оставил ли я этим людям шанс? Скорее нет, чем да. Буду ли потом корить себя за столь радикальные меры? Скорее да, чем нет. Но что сделано, то сделано. Отматывать время назад я не собирался, как и брать свои слова обратно.
Возможно, кто-то сочтёт мой поступок жестоким, кто-то — несправедливым. Но племя не выживет, если каждый будет творить что вздумается, прикрываясь голодом, страхом или собственной значимостью. Порядок не возникает сам собой. Иногда его приходится устанавливать жёстко, даже если после этого на тебя будут смотреть с ненавистью.
Что ж, пусть смотрят. Мне не нужно, чтобы меня любили. Мне нужно, чтобы в следующий раз, когда кто-то решит поднять руку на ребёнка или унизить слабого, остальные вспомнили этот день и хорошенько подумали, прежде чем отвернуться.