Глава 17

Моя кожа воспламеняется от болезненного шлепка. Силы на исходе, колени щиплет, руки дрожат, и я понятия не имею, как ещё умудряюсь удерживать собственный вес тела. Ян притягивает меня назад, потянув за волосы. Его зубы покусывают мою шею, рука болезненно сжимает грудь. Мое наваждение носит его имя и я готова дружить с ним вечно.

Я дышу.

Я задыхаюсь.

Я кричу! Оргазм пожирает меня мгновенно, конечности немеют, сердце бешено колотится в груди. Мне хочется лезть на стену, впиваться ногтями в холодный бетон и тут же провалиться под лед, ведь иначе на моем теле останутся уродливые ожоги. Я обмякаю, как овсяное печенье в кружке горячего чая. Мои силы иссякают. Я просто обрушиваюсь на кровать и не могу шевельнуть даже мизинцем.

Ян ложится рядом. Он громко дышит, таращась в одну точку, а вена на его шее размером с мой палец. Или у меня просто двоится в глазах. Мы лежим так достаточно долго, чтобы я вновь обрела некое подобие власти над своим телом. Накрываюсь простыней, собирая силы на то, чтобы просто отправиться в душ.

Ещё немного.

Ещё чуть-чуть.

– Ты – невероятная любовница, Тая, – полушепотом говорит Ян. Его глаза закрыты, дыхание ровное и тихое. – Пылкая, страстная, раскованная – мечта любого мужчины. – Он поворачивает ко мне голову, открывает глаза и пару минут просто смотрит на меня. Будь я в ином состоянии, то наверное бы смутилась. Но не сейчас. – Я всегда считал, что такой женщина может стать в силу времени и опыта. А у тебя нет ни того, ни другого. Порой ты испытываешь неловкость во время простого разговора, но забываешь о ней, когда снимаешь одежду.

– А надо помнить?

Ян устало улыбается.

– Ты получаешь удовольствие. Это видно. И это возбуждает сильнее, чем обнаженное и красивое женское тело.

– А разве может быть иначе?

– Может. Женщина становится открытой, свободной от рамок собственных несовершенств, готовой по-настоящему наслаждаться и отдаваться сексу, когда проживет определенные периоды. Первый секс, когда всё слишком сладко и мило, партнер такой же неопытный и весь процесс – одно сплошное разочарование с внушительной порцией стеснения. Период «познавания», когда вместе с этим же или уже другим партнером она читает литературу, посвященную сексу, смотрит порнофильмы лишь для того, чтобы наглядно понять, что и каким образом нужно делать. Дальше, время «странствий» или создание новой ячейки общества – кому что предпочтительнее. Секс с новым партнером – почти всегда стресс для нее и совершенно неважно, как сильно она хочет оказаться с ним в постели. Секс с мужем превращается в работу, цель которой – дети. А после – в супружеский долг, где основное слово – долг. Она больше не смущается, целлюлит на боках её не волнует. Её зубы скрипят всякий раз, когда он пыхтит над ней и приходится симулировать оргазм только бы поскорее закончился этот спектакль и она могла спокойно лечь спать. А после всего этого снова два пути: любовник или развод, открывающий двери в новую жизнь. И в обоих случаях женщина расцветает. Она начинает любить себя, уважать свои желания, понимать, что она достойна наслаждения. Её разум и тело лишены былой скованности, она воспламеняется в руках мужчины и она умеет получать удовольствие. Но, чтобы прийти к этому, ей требуются годы.

– Иными словами, – шепчу я, опустив глаза на его плечо, – я – просто девица легкого поведения, так?

Мои глаза медленно возвращаются к мужскому лицу. По правде говоря, я очень боюсь услышать его ответ, ведь в перерывах между нашими секс-забегами в моей голове проскальзывала эта мысль. Смущение как будто заблудилось, боязнь показаться неопытной в постели вообще не высовывалась. Стоило только взглянуть на мужские руки, пальцы, тело – я целиком отдавалась процессу.

– Такие начинают трахаться лет в пятнадцать, а то и раньше. Причины самые разные: дурное воспитание, дурное влияние, тяжелое детство и прочее дерьмо. Таких сразу видно. В клубах их снимают парни, на таких всегда есть спрос. Но ими не восхищаются, потому что они, как кривые кольца из ржавой проволоки. Они не желанны, а просто доступны. И ты – не такая, – шепотом отвечает Ян, изучая мое лицо. – Почему так?

– Может потому, что я никогда не мечтала о принце на белом коне, за которого бы вышла замуж и нарожала ему кучу детей? – Мы улыбаемся друг другу. – Все беды ведь от этого. Разве нет? Девочка читает сказки. Девочка верит в сказки. Девочка встречает простого парня, которого считает «тем самым», надевает белое платье и слепо верит, что будет счастлива с ним много-много лет. Но проходит время, чувства притупляются, его физиономия начинает бесить, секс с ним – сплошное мучение, дети постоянно на ней, всем нужно внимание, а у него работа, друзья, опять работа, любовница, спортзал и цветы по праздникам. И вот он уже не тот идеальный принц, о котором она грезила, будучи юной девушкой. Как она могла так профукать свою жизнь? Молодость? Счастье? Почему она не выбрала себя, когда жизнь только-только открывала для нее двери? Сколько всего она могла достичь, узнать, изучить, если бы выбрала себя? Во мне нет ничего необычного, Ян. Я просто сделала свой выбор чуть раньше, чем большинство других женщин.

Ян осторожно ложится на бок, подложив руку под голову.

– Причина в твоей маме?

Я переворачиваюсь на спину и прижимаю к груди простыню. Восторга эта тема не вызывает, особенно, когда я лежу голая в постели с мужчиной.

– Я просто решила сломать систему, которая всё равно никогда бы не заработала. Моя прабабушка выходила замуж четыре раза и все четыре мужа бросали её ради других женщин. С бабушкой, у которой я жила, случилось то же самое. Правда, муж у нее был один, но и тот ушел, встретив женщину намного моложе. А моя мама… Она просто залетела в шестнадцать лет и парень сбежал, испугавшись ответственности. Короче говоря, счастлив не был никто, так что, зачем мне даже пытаться пробовать?

– И ты решила зарубить всё на корню. Выбрала себя.

– Да.

– Тогда, откуда в тебе столько желания быть самодостаточной и независимой? А самое главное – самостоятельно заработать на эту независимость? Неудачи в личной жизни твоей прабабушки и бабушки здесь не при чем. Всё дело в маме, не так ли?

Поворачиваю к нему голову. Хочу попросить его больше не затрагивать мое чертово прошлое, ведь для меня оно слишком личное и болезненное. Будь у меня возможность избавиться от него, стереть, как видеокассету, удалить, как файл из компьютера – я бы с радостью это сделала! И даже глазом не моргнула. Но вот я смотрю в серые с теплым блеском глаза, и мой язык немеет. Между мной и Яном как будто зарождается какое-то особое доверие и мне не хочется уничтожать его своим молчанием.

– Зачем говорить об этом, когда есть – сейчас? – шепотом спрашиваю я, стараясь улыбнуться. – Разве здесь нет ничего интересного? Мы, например. Эта комната, этот воздух, наши ощущения?

– Об этом мне уже всё известно, – шепчет Ян, глядя в мои глаза. Его губы похищают мой взгляд. Я снова ловлю себя на мысли, что до сих пор не знаю, какие они на вкус. Ни я, ни Ян ни разу не предприняли попытку поцеловать друг друга. Даже в самых сокрушительных порывах страсти. – Сколько тебе было, когда мама бросила тебя ради мужчин, которые забивали её шкафы шубами, а шкатулки – бриллиантами?

Едва заметно пожимаю плечами, коснувшись взглядом угольных пушистых ресниц. Когда они намокают, превращаются в огромные звездочки и придают суровому лицу Яна юношеское очарование.

– Я слишком часто оставалась с кем-то, у кого-то и где-то. Но на постоянку к бабушке переехала, когда мне было восемь.

– А до этого?

– У мамы было много подруг. Иногда я жила у них или они сами приходили присмотреть за мной. Приезжали няньки на час. Бывало, что я не видела её неделями, а когда она возвращалась, с упоением рассказывала мне о том, как побывала в сказочном замке, где жил прекрасный принц. Показывала мне подарки и всегда обещала, что, когда я вырасту, она обязательно возьмет меня с собой.

– Так вот откуда эта нелюбовь к сказкам и принцам, – тихо усмехается Ян.

– Сказки я любила читать и слушать. И верила в них. Но однажды всё изменилось. – Ложусь на бок лицом к Яну. Мои волосы касаются его руки. – Был конец декабря и мама собиралась на очередной «бал», – со смешком рассказываю я. – Она была очень красивой. Я мечтала быть такой же. И платье у нее было просто… Даже сейчас у меня мурашки от того, как потрясающе они дополняли друг друга. Она прихорашивалась, а я всё смотрела на нее с открытым ртом. Мне очень не хотелось, чтобы она уходила. Стоило ей выйти за дверь, как у меня сразу дыра внутри появлялась. И тогда я в миллионный раз просила её остаться, но она не могла, поскольку это ведь «бал»! Там принцы, танцы, любовь, как в сказках. Это уже потом я узнала, что «бал» в её понимании – светская тусовка, где собираются успешные люди, среди которых – влиятельные и богатые мужчины. В тот вечер должна была прийти очередная нянька, которой она заплатила. Но та опаздывала, а мама спешила. Она уехала, сказав, что у этой девушки есть ключ от двери и она с минуты на минуту приедет. Но… Но в тот вечер никто так и не приехал. Ни ночью, ни днем, ни вечером. Даже мама.

– Сколько ты находилась одна?

– Три дня. – Мне стыдно посмотреть в его глаза. Я лишь наблюдаю за тем, как мышцы мускулистого плеча напрягаются, будто Ян медленно сжимает кулак. – Я привыкла, что со мной всегда кто-то есть. Со мной играли, кормили, смотрели мультики и вообще говорили. И вдруг – никого. Поначалу было очень страшно, ведь любой посторонний звук означал присутствие какого-то чудовища, которое непременно хочет меня съесть. Наверняка, оно уже съело мою маму, няню, поэтому никто и не пришел ко мне. А потом, – продолжаю я, подняв глаза, – у меня как будто атрофировалось чувство страха. Мне казалось, что я одна не один, не два, не три дня, а целую вечность и это уже никогда не изменится. Я без конца смотрела одни и те же мультики, ела сладости, пила молоко. Мне кажется, я даже не спала. А потом вдруг в дверь позвонили. И вдруг все мои страхи моментально вырвались наружу. Я не могла замолчать и орала так, будто меня пытали. А потом я очнулась в незнакомой комнате, где было много всяких игрушек и узкий шкаф с книгами. Там было много сказок в розовых, красных и синих обложках. Они были очень красивыми, как моя мама. И такими же лживыми, как она.

– Сколько тебе было?

– Восемь.

Дрогнув от раздражения, веки Яна опускаются.

– Тебя забрала служба опеки?

– Да. Её лишили родительских прав и я переехала к бабушке. Она была не в восторге, конечно. Но мама регулярно давала ей деньги, привозила для меня игрушки и одежду. Да и я была послушной и тихой девочкой, которая не доставляла ей особых хлопот. Однажды мама приехала к нам поздно ночью. Она была очень взвинчена и сказала бабушке, что должна срочно уехать и ей нужны деньги. Они долго ругались, кричали друг на друга, бабушка обвиняла её чуть ли не во всех смертных грехах. И, когда мама уходила, она просто сказала мне: «Извини, что так. Вырастишь – поймешь меня».

– И ты поняла?

Его вопрос вызывает у меня жалкую улыбку.

– Умом я повзрослела очень быстро. Бабушка обозлилась, превратилась в невыносимую фурию, поливающую грязью не только маму, но и меня. И я поняла, если мне не удастся заручиться её даже самым слабым доверием, она отправит меня в детский дом, потому что всё во мне напоминало ей о лишенной всякого стыда, чести и совести дочери. По правде говоря, я…была с ней полностью согласна, хоть никогда и не говорила этого.

– И больше ты её не видела?

– Нет.

– А с бабушкой ты поддерживаешь связь?

– Она умерла два года назад. Похоронив её, я сняла квартиру, которая не так давно сгорела, и полностью влилась в настоящую взрослую жизнь. Вот и вся история.

– Не вся, – шепчет Ян, плавно моргнув. – Она тебе снится, да?

– Иногда, – терпеливо отвечаю я. – Разве, тебе не снится мама?

– Снится. Только не в кошмарах. В ту ночь ты кричала и звала её, – объясняет Ян. – Тебе было страшно.

Я поднимаюсь, прижимая к себе простыню. Этот разговор, как перекись водорода, для глубоких ран: шипит, вспенивает кровь и смердит болью.

– Тая, я и не думал расстраивать тебя этим разговором. Просто, чем больше я тебя узнаю, тем сложнее мне понять некоторые вещи.

– Тогда не стоит узнавать меня больше, чем требуется, – говорю я, спешно собирая свои вещи, разбросанные на полу.

– Скажем так, – поднимается он на кровати, накрыв бедра плотным темным покрывалом, – мне неспокойно, когда я чего-то не понимаю. Иногда я могу быть очень дотошным, но только в том случае, если это что-то не вписывается в общую картину моего мира. Я просто хочу это понять. И опережу твою пустую обиду – мании величия у меня нет. Но есть то, к чему я не привык.

– Ян, – разворачиваюсь я к нему, – хватит уже ходить вокруг да около. Ты можешь говорить прямым текстом, что тебя удивляет, смущает, поражает и не выписывается в твою картину мира. Не трать время.

– Кажется, это стало твоей любимой фразой, – усмехается он, опустив голову. Немного помолчав, Ян снова устремляет на меня вдумчивый взгляд, будто на мне нарисованы сотни решений одной конкретной задачки и ему нужно выбрать самое сложное и заковыристое. – Первое – тебе всего двадцать, – отчеканивает он, поразив меня прохладой в некогда доброжелательном взгляде. – В современном мире девушки этого возраста не заинтересованы в учебе. Они занимаются собственным тюнингом, а после этого ищут щедрых мужиков, которым достаточно отсосать, чтобы жить и ни в чем себе не отказывать. Образование? Черта с два. Если только пройти секс-курсы, да и то такие девушки покажут настолько первоклассные навыки, что любой препод в этом предмете будет нервно покуривать в сторонке. Второе – ты красивая. Натуральная, настоящая и чертовски соблазнительная. Ты и сама знаешь силу своего воздействия, так зачем столько телодвижений, если мужики с радостью исполнят любое твое желание? Третье, – Ян сощуривается, а потом усмехается и цокает языком, приводя меня в полнейшее негодование, – двадцатилетняя, по-настоящему красивая…девственница? Серьезно? – усмехается он. – Девственница, которая занимается достаточно жестким для первого раза сексом? Девственница, которая не готовится к этой ночи несколько месяцев, не зажигает свечи, не волнуется, не смущается и самое главное – не делает это с парнем, которого любит?

– Только не говори, что тебя мучало это, пока мы трахались, как кролики? – бросаю я так же холодно.

– Мне просто сложно поверить, что столько всего идеального и одновременно неправильного может уживаться в одной двадцатилетней девушке!

– «Идеального и неправильного»? – усмехаюсь я, сделав к нему шаг. – И в чем эта идеальность состоит? Что я просто хочу получить этот чертов диплом, чтобы моя работа в кои-то-веки приносила мне настоящее удовольствие, а возвращалась я не в очередной перевалочный пункт, а в собственный дом? Или то, что я не зациклена на своей внешности и не стремлюсь перекромсать свое лицо, дабы «вписаться во всеобщую картину современного мира», где одна физиономия на всех? А моя «неправильность», полагаю, связана с сексуальной жизнью, которую я открыла для себя не так, как это делали другие девушки, с которыми ты спал? – Подхожу ближе, не сводя с него глаз. – Почему тебя это так волнует?

– Меня это не волнует, а удивляет.

– Не моя вина, что у нас с тобой разные взгляды на жизнь. То, что для тебя является нормой, для меня – абсурд.

– Ты ведь просто делаешь всё наоборот, – констатирует Ян, медленно оглядев мое лицо. – Выбираешь длинную и извилистую дорогу, вместо короткой и прямой. Только бы не быть похожей на свою маму.

– Я делаю только то, за что потом мне не будет стыдно, – говорю я одними губами. – За что я буду испытывать гордость прежде всего перед самой собой! Стыда и унижения мне в детстве хватило. Сполна! Я никогда не стану пудрить мужикам мозги и спать с ними только ради того, чтобы они стали моими «спонсорами». Я не стану превозносить девственность и молиться на нее, потому что считаю, что в мире есть вещи куда важнее и значимее! И представь себе, физическое и моральное удовольствие входит в этот огромный список! Если я не смущаюсь и не дрожу от страха, это вовсе не значит, что я лишена этих эмоций. Я просто давно выбрала себя, Ян. И буду делать это всегда.

– Разве твоя мама не сделала то же самое, когда оставила тебя ради мужчин?

– У нас с ней разные ценности.

– И какие у тебя?

– Правда, – отвечаю я, не задумываясь. – Жить по правде, говорить правду, быть честной. Ты думаешь, что с ней мало чего можно добиться, но у меня другое мнение. Ложь, предательство и грязные игры выбирают слабаки, а я – не такая. Надеюсь, тебе полегчало и впредь у тебя не возникнет желания копаться в моей жизни, только ради того, чтобы утолить свое долбаное любопытство и составить характеристику моей личности!