Глава 14. Ветка. Тогда, пять лет назад…
Они стояли совсем близко, и в этот момент оказалось, что я невероятно ниже их ростом. Настолько, что приходилось задирать подбородок, чтоб в лица их посмотреть. Я опять поразилась, насколько они похожи. Нет, они по прежнему оставались полными противоположностями: улыбчивый, легкий светловолосый Ванька и хмурый, темноглазый Тим. Но было что-то общее в их лицах, в выражении таких разных и таких одинаковых в этот момент глаз. Что-то, отчего дрожь, приутихшая было во время суматошного бега, снова начала бить, да так сильно, что я не могла унять нервный перестук зубов.
Конечно, все можно списать на дождь, пусть теплый и летний, но все же он изрядно охладил… Должен был охладить.
Но от парней, стоящих так близко, непозволительно близко ко мне, шел жар дикой силы, меня окутывало этим жаром, дурманило голову.
Они шагнули ко мне от порога одновременно, оказавшись еще ближе.
— Ветка… Ветка, Ветка, Ветка…
Ванька, часто и неглубоко дыша и невольно привлекая мой взгляд к широкой груди, такой крепкой под облепившей ее мокрой майкой, неожиданно поднял руку и сильно, с нажимом, начал убирать мои волосы за ухо. Рядом, за спиной, раздалось недовольное ворчание Тима, а на мои плечи легли его смуглые, цепкие пальцы.
— Вет… Красивая такая… Поцеловать хочу…
Пальцы Ваньки с лица скользнули на затылок, притягивая ближе, и я, не понимая происходящего, уперла ладонь в мокрую грудь, обожглась о бешено стучащее прямо под пальцами сердце, вздрогнула всем телом.
Ворчание сзади превратилось в предупреждающее рычание, смуглые ладони прошлись по плечам… И стянули широкие лямки майки, оставляя голыми лопатки… Я хотела обернуться, все еще не соображая ничего, но всем телом ощущая опасность своего положения.
Никогда я не испытывала страха рядом с ними. Наоборот, только защиту, только безопасность.
Никогда.
До сегодняшнего дня. До этой минуты.
Они что-то делали со мной, одновременно, вдвоем, что-то до такой степени невозможное, неприличное, что у меня и названия этому не было.
Я не понимала, как реагировать в изменившейся в одно мгновение реальности, не понимала, что делать… Как это остановить. Это же надо остановить?
— Что вы… Ваньк… Что…
Протест выразился в неловком булькании горлом, куда упали и не смогли нормально сказаться глупые, невнятные слова, и в нелепо упирающейся в грудь Ваньки ладони.
Вторую ладонь забрал в свои горячие пальцы Тим, и я с ужасом и каким-то порочным предвкушением ощутила, как он прикасается к предплечью губами. Легко-легко. Мягко. Обжигая и оставляя на коже огненные следы. Все выше, выше, выше…
Я ощущала это, неотрывно глядя в серьезное сейчас лицо Ваньки, и должно быть, в глазах моих было столько непонимания и безумия, что он, неожиданно изогнув губы в поразившей в самое сердце жутко порочной усмешке, наклонился ниже.
Прямо к моему лицу.
— Хорошая такая, Вет… Красивая… Можно?
“Что можно? Что? Что?” — хотелось закричать мне, но в этот момент горячие губы Тима добрались до кожи плеча и неожиданно жестко вжались в него, причиняя легкую, будоражащую боль.
Я дернулась, словно от разряда тока, и в то же мгновение Ванька лизнул меня в щеку. Как зверь. Длинно, от подбородка до скулы.
Я только ахнула, моментально слабея в коленях и непонимающе тараща безумные глаза за его спину. На стену дождя в проеме сарая.
Они прижались ко мне одновременно, так сильно, что дышать не могла. Да и нечем было дышать. Только ими, только через них.
Ванька, низко, жарко застонав, словно вкус моей кожи причинил ему боль, рванул майку, уже спущенную Тимом до середины плеч, ниже, обнажая грудь, и тут же положил обе ладони на нее, обжигая своей бесцеремонностью так, что у меня все внутри заныло. А Тим, развернув меня чуть-чуть за подбородок и поразив до глубины души голодным, бешеным блеском глаз, жадно вжался в раскрытые в протесте губы, сразу проникая языком в рот, заставляя меня задохнуться от изумления и непонятного сладкого ужаса.
Меня никогда еще не целовали…
И тем более, не целовали так…
Ощущение падения, вихря, кружащего меня, кружащего, кружащего…
Неожиданно острая боль от прикушенного соска.
Я изумленно распахнула ресницы, не понимая, что происходит.
Они меня словно в воронку черную за собой утянули, беспросветную.
И Тим, уже оторвавшийся от моих губ и сладко кусавший шею прямо возле бешено стучащей венки, и Ванька, склонившийся с высоты своего роста к моей груди и теперь терзавший мокрые уже не от ливня, а от его слюны соски губами…
Внезапно всего этого стало невероятно слишком для меня, небольшой просвет в голове сделал свое дело, я вскрикнула и, непонятно, каким образом, сумела вывернуться из их рук.
Отшагнула вглубь сарая, прикрывая голую грудь и нелепо выставляя перед собой ладонь.
— Нет… Вы… Вы что? Нет…
Они стояли передо мной, такие разные и такие одинаковые сейчас, с одинаково голодными взглядами, с бешено рвущимся из ходящей ходуном груди дыханием…
И я ощущала, как разбуженное их непрошенными, странными для меня ласками тело дрожит, как губы не могут выговорить слова, те самые, способные остановить их. И возможно ли это вообще? Возможно ли их остановить?
— Я… Я пойду…
Мне нужно было только выбраться отсюда, как-то обойти их обоих, друзей моего бесшабашного детства, в одно мгновение ставших опасными и пугающе-притягательными.
Мне нужно было найти слова, чтоб достучаться до них, чтоб включить мозги. У всех. И у меня, в том числе.
Потому что губы горели, шею жгло, а грудь, потеряв так нужную ей ласку, требовательно ныла.
— Вет… Слушай… Ну разреши, а? — голос Ваньки звучал на удивление жалобно, просительно даже, — Ветк… Дай… Ну, пожалуйста… Пожалуйста… Пожалуйста… Хочу тебя, сил нет…
— Что? Что? — задушенно шипела я, отходя все дальше и дальше в глубь сарая, желая хоть как-то выползти из-под их бешеного влияния.
— Вета… Блять… — разговоры никогда не были сильной стороной Тима, им он предпочитал действие.
И сейчас тоже сделал выбор в эту пользу, просто шагнув вперед. Ко мне.
Следом за ним, словно брат-близнец, двинулся Ванька.
— Нет… Я не… Да вы что? — торопливо зашептала я, отступая назад и пытаясь под их горячими взглядами вернуть на место болтающуюся на талии майку.
— Пожалуйста, Вет… Пожалуйста…
Ванька шептал эти, такие простые и такие безумные слова, и я не хотела понимать, что именно он хочет от меня. О чем просит… Не хотела впускать себе в голову это.
Тим не говорил больше ничего. Просто двигался ко мне.
А я — от них.
До какой-то деревяшки, попавшейся под ноги.
Я запнулась и с негромким криком полетела назад, прямо в мягкую, перепревшую после дождя траву.
Задохнулась от неожиданности, страха, забарахталась, пытаясь выбраться…
И не смогла. Потому что меня сразу с двух сторон прижали горячие, влажные, обжигающие просто тела моих друзей. Тех самых мальчишек, что всегда защищали, с кем мы бегали по улицам нашего города, разведывая заброшенные участки в частных домах, чтоб залезть туда и полакомиться дикой малиной и яблоками…
Тим, когда я в реке наступила на банку и порезала ногу, нес меня на руках до медпункта, пока Ванька бежал впереди, расчищая нам путь.
Ванька бросился на свору одичавших собак, окруживших меня, с длинной палкой, чтоб разогнать, а Тим в это время кидал камни, метко, чтоб не попасть в меня…
Сейчас они, эти бывшие мальчишки, которым я привыкла доверять, как самим себе, делали со мною что-то невероятное. Порочное. Неправильное.
И у меня не было сил противостоять их настойчивости!
Трава, мягкая, совсем не колючая, одуряюще пахла, смешиваясь с запахом наших тел, а я не понимала, кто из них меня сейчас целует, кто гладит, кто жадно приникает в груди, сильно и грубо прикусывая соски до неожиданно приятной боли.
Я все еще шептала свое “нет, нет, нет”, я все еще пыталась снять с себя их настойчивые руки, увернуться. Но уворачиваться было некуда. Стоило убрать от себя руки одного из парней, его тут же сменял другой. И в какой-то момент я устала бороться. Устала взывать к их разуму. Не было там никакого разума. И у меня тоже не было. Они отключили.
Их жаркое дыхание, их руки, их губы, скользящие по телу, так, что, казалось, не осталось ни одного сантиметра кожи, который бы не зацеловали, не заласкали…
Куда-то улетели мои шорты, мое немудрящее хэбэшное белье, а я даже не заметила этого момента.
И не заметила, когда мои пальцы принялись скользить уже по голой, горяченной коже… Это было приятно. Это было безумно и одновременно сладко.
Я периодически закрывала глаза, не выдерживая остроты происходящего.
Когда в очередной раз открыла их, то увидела над собой лицо Тима. Он опирался на кулаки по обе стороны от моей головы, а ниже был совершенно голый.
Почувствовав упирающуюся в живот твердость, я на мгновение пришла в себя и дернулась испуганно, опять складывая исключительно губами свое “нет”.
— Не бойся, Вет, не бойся… — жарко зашептал он, наклонившись ко мне еще ниже, — я аккуратно, веришь? Не будет больно, не будет… Хорошо будет…
Я не понимала, о чем он, просто дрожала всем телом, никак не умея побороть то безумное возбуждение, которым горело все тело. Они меня заразили, свели с ума.
Тим откинулся назад, садясь передо мной на колени и еще шире раздвигая безвольно дрожащие ноги. Я посмотрела в его пах и застонала от страха.
Тут же перед перед моим лицом возник Ванька, до этого возившийся в стороне, с приглушенным матом стягивая мокрые насквозь джинсы.
— Не бойся, малыш, не бойся… На меня смотри, на меня… — он неожиданно наклонился, прижимаясь к моим губам, жадно и исступленно целуя, и в это мгновение я ощутила острую, дикую, невероятную боль!
Вскрикнула, сжала зубы, прикусывая Ваньке губу до крови.
Он оторвался от меня, утирая рот, повернулся к Тиму, с внимательной жадностью рассматривая, как он погружается в мое тело до основания.
Я, чувствуя безумное растяжение, ощущая, что меня сейчас буквально разорвет изнутри, тоже смотрела туда же. И умирала от боли… И какого-то, совершенно дикого возбуждения. Оно не делось никуда, приглушилось болью, переплавилось, создавая нечто новое. Нечто безумное.
Тим с выдохом опустился на меня и жадно прижался к окровавленным губам, слизывая кровь и заставляя меня раскрыть рот шире, принимая его язык в себя.
И двинулся в это же мгновение. Так больно, до искр из глаз!
Я, не выдержав, мстительно прикусила и его губу, ощущая радость от того, что сделала ему больно.
Тим оторвался от меня, переглянулся с Ванькой, усмехнулся… А затем закинул обе моих ноги себе на плечи и снова двинулся во мне, короткими мощными толчками, вышибая каждым движением хриплые вскрики.
Я беспомощно мотала головой, тянула руки, не понимая, что хочу сделать, то ли оттолкнуть, остановить боль и безумие, то ли продлить их.
А потом и не тянула, потому что оба моих запястья попали в плен ладони Ваньки. Он прижал их над моей головой, буквально растягивая меня по прелой прошлогодней траве, целовал грудь, по очереди прикусывая уже болящие от возбуждения соски и бормотал, бормотал, бормотал бесконечно:
— Красивая, красивая какая, малыш, Ветка наша, наша, наша, красивая… Мне дашь потом, да? Дашь? Я хорошо сделаю, хорошо… Тебе понравится…
Я мотала головой, ощущая поднимающееся изнутри горячее, влажное, всепоглощающее безумие, которое дарили равномерные, жестокие движение Тима, его хриплые выдохи, сплетающиеся с умоляюще-восхищенным бормотанием Ваньки и собственными жалобными стонами, умирала от смеси боли и удовольствия, и не могла ответить на просьбы Ваньки… Просто физически не могла.
Когда Тим, хрипло выдохнув, резко вышел и перевернул меня, я даже пискнуть не успела.
Оторопело схватила в горсти траву, уставилась перед собой… Ощущая, как опять все внутри натягивается от медленного, неотвратимого вторжения.
И невольно выгибаясь ему навстречу.
Это было что-то совершенно инстинктивное, животное желание облегчить боль, сделать приятное жестокому партнеру, чтоб смилостивился и был нежнее. Аккуратнее.
— Малыш… Оххх… Как круто… Малыш… Да…
Голос Ваньки слышался откуда-то сверху, а перед моими глазами оказался Тим. Он властно приподнял меня за подбородок и поцеловал в красные от уже запекшейся крови губы. Ему было плевать, что на моих губах смешалась кровь его и Ваньки, как, судя по всему, было плевать, что сейчас именно Ванька берет мое слабое перед их властью тело.
Я осознавала происходящее, но как-то странно. Словно не со мной творились все эти пошлые, неправильные вещи.
Словно не меня сейчас по очереди брали мужчины, бесстыдно заставляя прогибаться и раскрываться для них.
Словно не мне шептали, сладко, искушающе, умоляюще сразу два хриплых от возбуждения голоса… Словно не я плавилась от этого, сгорая в их настойчивых, жадных руках стеариновой свечой…
Грубая ладонь Ваньки прихватила меня за рассыпавшиеся по спине волосы, движения стали жестче, уже не принося боли, а вызывая внутри странный, будоражащий отклик.
Тим мягко приподнял меня, заставляя встать на колени и опереться на грудь Ваньки, взял мою руку и сжал на своем члене, водя ею вперед и назад в быстром темпе и не отрывая от меня безумных темных глаз.
Жесткая рука Ваньки перехватила под грудью, сильнее вжимая в себя, он начал двигаться все быстрее, я почувствовала укус в шею… и задрожала, громко и жалобно выстанывая свое безумие прямо в рот склонившемуся ко мне Тиму.
Он не отпускал мою руку, заставляя ласкать его все быстрее и сильнее, пока не задрожал крупно, выматерился с облегчением, а мою руку залила теплая жидкость.
После этого Ванька резко наклонил меня вперед, топя в мягкой прелости, и сделал еще пару, совершенно жестких, выносящих за пределы разума, движений.
Я ощутила его дрожь, застонала жалобно, когда он покинул мое тело.
И упала без сил лицом вниз, сгребая на себя траву, в безотчетной попытке спрятаться от происходящего, закрыться.
Но мне на дали, не позволили.
В четыре руки развернули, прижали, убирая с лица солому, вытирая майкой кровь с губы, а потом внизу.
— Ветка… Ветка… Хорошая, красивая… Наша… Наша теперь… Наша… Не плачь, все хорошо… Тебе же было хорошо, да? Да?
Я не могла отвечать.
Слезы текли по щекам, и остановить их было нереально.
— Вет… Ну не плачь, не плачь… Ну что ты? Больно было, да? Потом будет лучше… Лучше… Гораздо лучше.
Их слова, сбивчивый шепот, не доходили до меня. Совсем.
Тело все еще потряхивало от случившегося безумия, между ног тянуло, а на губах ощущался металлический привкус крови моих друзей.
Бывших. Бывших друзей…
Глаза закрывались от усталости и всего пережитого, и я не могла этому противиться.
Покорно зажмурилась, позволяя парням уложить себя на кого-то из них сверху. Так и не поняла, на кого. Они оба в этот момент были для меня одинаковыми. Горячими, как печка, обжигающими, как пламя.
И безумными, как я сама.