58

После конференции я уезжаю с ночёвкой к маме, как и обещала. До полуночи мы разговариваем на ее кухне в окружении многочисленных баночек со специями, белоснежных вафельных полотенец, накрывающих ароматную выпечку, и вазочек с конфетами и вареньем. Все вокруг такое предельно обжитое — не то что моя кухня в Питерской квартире. Сладкое и мучное я не люблю, поэтому стол обычно пустует, а в готовке обхожусь самыми простыми блюдами из мультиварки. А вместо чая у меня кофемашина.

— Ты ещё заедешь, Стеллусь? — мама воспросительно следит за тем, как я ковыряю утренний омлет, приготовленный специально для меня. Никто в семье его больше не ест. — После конференции?

— Не буду обещать, мам. Сегодня последний день. Возможно, после придётся пообщаться с отдельными людьми в более неформальной обстановке.

— А-а-а… — понимающе и одновременно разочарованно тянет сама. — Ну хорошо. У тебя самолёт во сколько обратно?

— Так же утром. Переночую у себя, чтобы тебя не дергать и утром вызову такси в аэропорт.

Мама, кажется, хочет возразить, но потом, будто передумав, обходит стол и отнимает меня со спины.

— Так хочу, чтобы ты счастлива была, дочь, — шепчет она, прижимаясь губами к моей макушке.

Я накрываю ее суховатую ладонь своей и мягко поглаживаю.

— Я знаю, мам. У меня все хорошо. Чтобы ты не волновалась, попрошу Дениса меня встретить.

— Присмотрись к нему, — подхватывает она. — Сама же говорила, что умный и образованный.

Я молча усмехаюсь. Да, говорила. Когда мы обсуждали наше с ним партнёрство.

— Неудачный брак сильно ранит, это я по себе знаю, — вдруг начинает тараторить мама. — Но это не конец света, Стелл. На меня посмотри. А ты ещё такая молодая у меня, такая красивая. У Романа дети появились и у тебя будут.

Мне почему-то становится ещё смешнее. Бедная моя мама. Она уверена, что я раздавлена неудавшимся браком и отсутствием детей.

Моя одержимость материнством прошла. За два года было время многое переосмыслить. Я по-прежнему хочу стать матерью, но это желание перестало быть навязчивым. Сначала хочется стать счастливой, а остальное потом. Вот так. Дети — не спасение от одиночества. Дети — это когда тебе есть что безвозмездно отдать. Все по порядку.

Но яйцеклетки я все же заморозила.

Мы с мамой повторно обнимаемся в прихожей, задерживаясь в объятиях друг друга чуть дольше. С появлением Евгения у неё останется меньше времени, чтобы меня навещать, и хочется как-то компенсировать будущую разлуку.

— Я позвоню, как прилечу, — обещаю я, обернувшись в дверях. — Береги себя, ладно?

* * *

Второй день конференции ощущается более блеклым, чем первый. То ли Гумбольдт задал слишком высокую планку, то ли сошёл эффект новизны. В перерыве между выступлениями я много общаюсь со старыми знакомыми — здесь их более, чем достаточно. Несколько раз вижу Матвея. Он всегда не один: то стоит с Голдобиным, то разговаривает с кем-то из гостей. Но он конечно меня видел. И знает, что я тоже видела его.

— Ну и как тебе сегодняшнее действо, Стелла Андреевна? — раздаётся справа знакомый звучный голос.

Вздрогнув от неожиданности, я поворачиваюсь. Был бы это мультик — потёрла бы глаза.

— Здравствуйте, Сергей Витальевич, — здороваюсь я с запинкой, начиная теряться под пристальным взглядом бывшего наставника. — Рада вас видеть. Перелет однозначно этого действа стоил.

— Да, ты же теперь в Санкт-Петербурге обитаешь. Уломал тебя Аркаша, — густые темные брови Голдобина с иронией приподнимаются. — Ну или ты его уломала.

Я слишком поражена происходящим, чтобы пытаться отыскать скрытый смысл в его последней фразе. Голдобин подошёл ко мне сам. И кажется пытается шутить.

— Это был взаимовыгодный переезд, — стараясь не перегибать с благоговением и подобострастием, отвечаю я. Нечаянно смотрю поверх его плеча и встречаюсь глазами с наблюдающим за нами Матвеем. — А вы? — быстро возвращаю взгляд к Голдобину. — Как вижу, не изменяете традиции саморазвития.

— А я тебе что всегда говорил? Сначала саморазвитие — необходимость, потом — твоя ответственность.

Я с улыбкой киваю.

— Помню.

— Фамилию свою вернула или мужа оставила? — неожиданно спрашивает Голдобин.

Хотя почему неожиданно? Раньше он запросто мог задавать вопросы о личном. Так я и купила квартиру. Сергей Витальевич вызвал меня к себе посреди рабочего дня и в лоб спросил, сколько у меня есть денег на первоначальный взнос. Спустя два дня я оформляла документы на ипотеку по самому льготному проценту. Таковы были бонусы при внесении суммы более семидесяти процентов от стоимости жилья. Таких денег у меня самой конечно не было. Это Голдобин помог.

— Нет, не оставила. Теперь я снова Ливанова.

В ответ Голдобин неопределённо хмыкает. Я пока не могу понять, как он относится к этому факту. Хотя догадаться можно. Он всегда недолюбливал Романа.

— За Данилова спасибо, — серо-голубые глаза пристально смотрят в мои. — Дельный парень.

Кровь бросается в лицо, то ли от упоминания Матвея, то ли от нежданного разоблачения.

— Откуда знаете? — честно спрашиваю я.

— Два плюс два сложить не сложно. Ты ушла из компании Родинского, про Данилова поползли слухи. Потом Аркаша по-родственному попросил его трудоустроить, и ты следом приняла его приглашение на шефство проекта.

— От вас ничего не утаить, — улыбаюсь я, чувствуя странное облегчение оттого, что он знает. — Пусть останется нашим секретом, ладно?

— Ну пусть останется, раз так сильно хочешь. Только думаешь, Матвей не в курсе?

Мне требуются усилия, чтобы вновь не посмотреть поверх его плеча.

— А он в курсе?

— Так он же вроде как прогнозист, — отвечает Голдобин то ли всерьез, то от в шутку.

В душе бушует самая настоящая буря. Только какой в ней смысл? Все равно это ничего не меняет. Думаю, Матвею хватило мудрости понять, что к Голдобину его взяли не из милости. Свой успех он заслужил сам, а в противном случае никакие увещевания Разумеева бы не помогли.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Голдобина окликают, и он переключает внимание на нового собеседника. Стоять и подслушивать становится неудобно и я решаю уйти.

— Стелла! — окликает меня Сергей Витальевич. — Ты после конференции куда?

В горле встаёт ком. Так запросто и по-свойски он спрашивает о моих планах, будто и не прошло всех этих лет. Будто я все ещё его семья.

— Осокин в «Гаде» звал.

Скривившись, Голдобин делает нетерпеливый жест рукой.

— А то ты с ним в Питере не соберёшься. «Лимерик» в шесть. Войтюк твой любимый тоже будет.

Данил Войтюк — это правая рука Голдобина, старейший из его сотрудников. Мы с ним сидели в соседних кабинетах и были очень дружны. Я даже была на дне рождении его дочери.

— Приду, — я старательно удерживаю улыбку, чтобы она случайно не спала, обнажив мое расшатанное состояние. В груди клокочет, а глаза самовольно обшаривают толпу в поисках синего костюма. — Тогда до встречи.