36

И что Алёне делать с этим мальчиком? Раз за разом он упрямо пытается добиться её внимания. Поначалу стандартными способами, а теперь в ход пошли уже другие – провокационные.

На последнем занятии устроил страстное представление со своей подружкой. Прямо в университете с учебной аудитории.

Но всё равно не получалось на него сердиться или осуждать, зато легко возникало сочувствие. Уж слишком он напоминал Алёне её саму – ту, прежнюю, безнадёжно влюблённую и настолько же безнадёжно надеющуюся вопреки всем здравым смыслам, отчаянно мятущуюся, творящую глупость за глупостью.

Это с высоты прожитых лет прошедшее можно вспоминать с ироничной улыбкой или умилением, а тогда ей было, ну, совсем не смешно.

И методы сопротивления бессмысленному чувству у них похожие – заглушить его чем-то другим, равноценным. Только вот то, придуманное для защиты, всё равно почему-то проигрывало, не дотягивало. Возможно, оно могло бы окрепнуть со временем, стать значимым, действительно сравняться по ценности или даже перерасти, но подобное редко случалось. И эта девочка, подружка Решетникова, она понимала, что происходило на самом деле?

Алёна запомнила её имя – Ксения Резник, Ксюша. Судя по всему, кое о чём она всё-таки знала, или просто догадывалась о существующем негласном соревновании между ней и Алёной в чувствах своего парня. Недаром же, застигнутая врасплох в аудитории за слишком откровенными поцелуями с ним, хоть извинялась, но не смущалась нисколько, смотрела с торжествующим вызовом, как на поверженную соперницу.

Алёна ни с чем не спутает этот взгляд, даже самый скромный, притушенный, спрятанный в тени полуопущенных ресниц. Ведь столько раз ловила его на себе – спасибо Лиле – и сходила с ума от того, что не получится у неё никогда ответить таким же.

Или всё-таки получится? Именно сейчас.

Когда ездила к Решетниковым в гости, Лиля уже не воспринималась чересчур уверенной. Даже не позволила Глебу довезти Алёну до дома, откупилась сыном.

А может, она в курсе, что муж погуливает от неё на сторону? Но тоже терпит, как тот её не слишком желанное присутствие, цепляется за него по-прежнему. Вот и перепугалась, увидев Алёну, посчитала, что если не какая-то другая, то она уж точно способна забрать Глеба себе. У неё ведь и лишний стимул есть – жёсткое поражение в первом состязании между ними, давняя обида за разрушенные любовь и мечту. И что, если тот несложившийся поцелуй мог состояться ещё тогда?

Вполне же мог. И не показался бы унизительным, как случилось, не воспринялся бы подачкой, ещё и столь запоздалой. Не вызвал бы мысли: лучше уж пусть остаётся в разделе несбывшихся фантазий, чем обесценится окончательно.

Ведь, положа руку на сердце, Алёна всё-таки сожалела моментами, что оттолкнула Глеба. Не окажись она случайно свидетельницей того тайного вечернего прощания, наверняка бы откликнулась, разделила его стремление.

Или всё-таки нет?

Ну почему ей вечно надо додумывать, перебирать варианты? Почему с чувствами и желаниями редко бывает полная ясность? Не только в юности, но и во вполне зрелой взрослости. Почему никак не получается сказать «я точно понимаю, чего хочу», а сразу вылезают всё эти неопределённые «возможно», «если бы», «наверное», «ну, не знаю»?

Она больше не влюблена в Глеба. Определённо – не влюблена. Но и не разочарована в нём, всё равно не разочарована. И подобного вполне достаточно для старта новых отношений, ведь совершенно не обязательно, чтобы с первого взгляда – искра, замыкание, пожар. Он и тогда не был в глазах Алёны абсолютны идеальным – слишком хорошо друг друга знали. Так зачем ей требовать от него идеальности и непогрешимости сейчас?

И всё равно Глеб – особенный. Что бы там ни утверждал когда-то Шарицкий, с какой бы критичной физиономией ни реагировал на его имя сейчас. А в том, что с Лилей у них со временем разладилось, как раз ничего удивительного. Предсказуемо. Такое с большей частью ранних браков случается, заключённых не столько по любви, сколько в основном по необходимости. Жёны остаются с детьми, мужья всё бросают и уходят. А вот Глеб – не ушёл, не бросил и даже вполне себе мирно уживался с давно не любимой женщиной. Ради сына. Да и ради Лили, наверное, тоже. Он просто не мог поступить иначе.

Алёна знала по рассказам мамы: он не с рождения жил в соседней квартире, лет с шести, а дядя Серёжа Решетников хоть и относился к Глебу как к родному, но на самом деле был ему не отцом, а отчимом.

Где его кровный отец, Глеб понятия не имел и даже не представлял, как тот выглядит. Первый муж ушёл от тёти Тани, когда их общему сыну не исполнилось ещё и полгода. Сбежал неизвестно куда и с тех пор не давал о себе знать, а тётя Таня несколько лет еле сводила концы с концами, оставшись одна с крошечным ребёнком и вырастившей её старенькой полуслепой прабабушкой.

Пока Глеб не пошёл в ясли, она, сама ещё юная и хрупкая, работала дворничихой, чтобы далеко не уходить от дома, чтобы, пока подметает дорожки или чистит снег, катать коляску рядом с собой. И ей очень повезло, что однажды она встретилась с дядей Серёжей.

Тот забрал к себе всех троих, включая прабабку, женился на тёте Тане, по всем правилам усыновил Глеба, дав ему отчество и свою фамилию.

Скорее всего, Лиля тоже узнала об этой истории, вот и выбрала самый надёжный способ привязать Глеба, уверена была, он ни за что и никогда не поступит, как его биологический отец – не бросит мать своего ребёнка. И не прогадала. Так всё и вышло.