Глава 17

Итак, мы остались вдвоем в моей спальне – я и конь педальный. Кезон, то есть. У меня на душе все кипело от возмущения, а он развалился на диване, как принц, и весело смотрел на меня. С вызовом – мол, ну что, выдержишь ли ты и это испытание, лапуля?

Подозреваю, что на лице у меня появилось презрение.

– Что? – тотчас пытливо спросил Кезон. – Ну что ты так на меня таращишься?

– Думаю, как от тебя избавиться, – мрачно ответила я.

– Ты же знаешь, что никак не избавишься, – хмыкнул он. – Мы связаны на веки и все дела. Выход отсюда только один – в окно. Но туда сигать я не буду. Надо было раньше, пока я мог попасть в «Клуб 27».

Я нахмурилась. Мне не нравились слова про этот клуб, слишком уж часто я слышала про него от Сережи. «Клуб 27» – негласное название знаменитых музыкантов, умерших в двадцать семь лет. Курт Кобейн, Джими Хендрикс, Джим Моррисон, Эми Уайнхаус и многие другие музыканты «входили» в этот клуб. И Сережа всегда говорил, что если уходить из жизни, то как они – на пике популярности. Я ужасно бесилась из-за этих слов, ругалась с ним, кричала, плакала даже. Меня буквально трясло, когда он рассуждал, как это круто. Я ненавидела разговоры на такие темы.

– Я не заставляю тебя выпрыгивать из окна, – холодно ответила я. – Останешься до утра. Рано утром Фроловна открывает дверь. Откроет – и ты уйдешь. Понял?

– Понял.

– Давай постараемся провести эту ночь без эксцессов.

– Тогда ты спишь на полу, – заявил Кезон, вытянув на диване ноги.

– Ага, сейчас, – хмыкнула я. – Держи карман шире. Это ты там спишь.

– Но я твой гость, алло, – весело возмутился он.

– Ты незваный гость. А незваный гость, как в горле кость, – парировала я. – Кину тебе одеялко, приткнись к стене.

– Я не могу спасть на полу, лапуля, – закапризничал Кезон. Впрочем, а что еще я ожидала?

– Что, звездный статус трескаться начинает? – усмехнулась я.

– У меня больная спина. Как-то в марте мы репетировали, я упал с трехметровой высоты и…

– Всё-всё-всё! – подняла я руки к верху. – Ты спишь на диване, а я – на полу.

Какой нытик, а! Неужели все звезды такие?

Я застелила диван новым постельным бельем, а сама взяла подушку и старенькое одеяло, чтобы лечь на пол. Ничего страшного не происходит, нужно просто пережить эту ночь. Мы выспимся, а рано утром я отправлю Кезона прочь.

– Я есть хочу, – заявил мой незваный гость, сидя на диване, как на персональном троне.

– А я что сделаю? – прошипела я.

– Смею напомнить, что на кухне есть пирожки, а ты мне должна три тысячи баксов, – лукаво улыбнулся он. Я внимательно посмотрела на него и молча выскользнула за дверь. Оказавшись в темной прихожей, я застыла и прислушалась. Фроловна спала, зато где-то у соседей внизу громко работал телевизор. Я на всякий случай подергала входную дверь, удостоверилась, что хозяйка действительно закрыла нас, после чего покралась на кухню за едой. Пирожков мы с Фроловной сделали на целую роту – если возьму пару штук, она и не заметит. Кроме них я прихватила овощной салат, который делала себе, и сделала кофе. Водрузив все это на поднос, я вернулась в комнату.

– Это что? – хмуро спросил Кезон, глядя на еду.

– Твой поздний ужин, – ответила я, понимая, что сейчас он опять начнет капризничать, как ребенок.

– А почему он такой стремный?

– Какой ты, такой и ужин. Ешь или унесу.

От салата Кезон брезгливо отказался – видимо, капуста с огурцами его не прельщала. Кофе у него тоже восторга не вызвало – он его отхлебнул и подавился, а потом долго кашлял в кулак, стараясь приглушить звук. И заявил, что такого пойла не пробовал никогда.

– Это обычный растворимый кофе, – пожала я плечами. Сама его недавно покупала в супермаркете по акции.

– Видимо, растворимый – потому что он растворяет желудок, – хрипло ответил Кезон. – Кофемашины у вас, думаю нет, верно?

– О, как ты догадлив.

Я мечтала о кофемашине, которая могла бы делать и капучино, и латте, и американо, но стоили они дорого. Так дорого, что оставалось только вздыхать.

– Тогда сделай мне в кофеварке, – велел Кезон.

– Кофеварки у нас тоже нет, – ответила я, стоя у стены со сложенными на груди руками.

– А что есть? – расстроился он. – Турка-то хоть есть?

Турка была – моя, любимая, медная, с деревянной ручкой. Я часто варила в ней кофе, но для себя. Для этого идиота ничего варить мне не хотелось. Он испортил все, что можно.

– Я заплачу, – словно угадав мои мысли, улыбнулся Кезон. – Пятьсот долларов за кофе. И по пятьсот за каждый пирожок. У тебя есть шанс выплатить долг.

– Какой долг?! – вытаращилась я.

– За мои кроссовки из лимитированной серии, которые ты втюхала бабке, – невозмутимо ответил он. – Ну что, по рукам или кэш отдавать будешь?

– Черт с тобой, золотая рыбка, – отлепилась я от стены. – Жди.

Я пошла на кухню, мысленно кроя его на чем свет стоит. Тихонько сварила кофе, набрала пирожков на пять тысяч долларов по валюте Кезона и хотела было выйти из кухни, как нос к носу столкнулась со вставшей Фроловной. Она окинула меня изумленным взглядом и вдруг заулыбалась, хотя я готовилась к худшему и внутренне сжалась.

– Молодец, Наташка, – похвалила она меня. – Правильно, ешь, а то худющая, как палка. Мужикам надо, чтоб было за что подержаться. А у тебя за что там держаться? За кости твои? На вот еще печенья. – И Глафира Фроловна жестом фокусника вытащила откуда-то пакет с угощением и поставила на поднос.

– Спасибо, – пробормотала я, получила пару наставлений на счет завтрашнего знакомства с внуком председателя и только потом была отпущена в свою комнату, куда вошла с великой осторожностью, чтобы Фроловна ничего не заметила. Вернее, никого. Однако все прошло спокойно – она отправилась к себе в комнату спать дальше.

Кезон ждал меня с нетерпением. Забыв про звездные манеры, он выхватил поднос и принялся за свой ужин. Ел он с таким наслаждением, что я на него засмотрелась.

– Вкусно? – спросила я.

– Очень, – признался он. – Сто лет пирожков не ел. Мне их в последний раз мама пекла, когда мы еще в России жили.

– Осторожнее ешь…

– Какая ты милая, спасибо.

– …А то подавишься и задохнешься.

Кезон перестал жевать и скорбно покачал головой, явно давая понять, какого он мнения о моих шуточках.

– Наелся? – ласково спросила я, когда он закончил.

– Ага. Кстати, кофе ты приготовила неплохой. Может быть, в тебе есть дар баристы? – лениво поинтересовался Кезон, лежа на диване.

– Во мне вообще много талантов скрыто, милый. Теперь ты мне должен две с половиной тысячи долларов, – ангельским голоском сказала я, забирая поднос.

– За что?!

– Ну смотри, ты съел пирожков на пять тысяч. И кофе выпил за пятьсот долларов. А я должна тебе только три тысячи.

– Кажется, я ошибся, – мрачно отозвался Кезон. – В тебе есть дар ростовщика.

Он полез в карман джинсов и достал несколько смятых купюр. У меня глаза на лоб полезли – зачем носить с собой столько налички?!

– Не надо мне ничего, я пошутила, – отмахнулась я. – Просто давай спать. Переживем эту ночь и расстанемся навсегда.

Кезон лишь пожал плечами в ответ и велел сопроводить его в уборную. После он устроился на диване, бесконечно охая и вздыхая – видите ли, диван был ему недостаточно удобен. Слишком короткий, слишком жесткий, слишком узкий, слишком неровный… В общем, не диван, а страшная пытка. И бедная-бедная его спина наверняка снова начнет болеть.

Слушая его причитания, я пододвинула к двери стол – хотя бы так нужно было обезопаситься от внезапного появления Фроловны, которая, правда, не имела привычки по утрам залетать ко мне в комнату. Но кто ее знает?..

Я легла на пол, мечтая, чтобы эта нервная ночь поскорее закончилась. Утром я выпровожу его и полечу к Вадиму, чтобы все рассказать. А потом увижусь с Мариной – и не для того, чтобы посмотреть в ее глаза, а чтобы хорошенько врезать.

За окном шел мелкий противный дождь. Мелко и нехотя он барабанил по стеклу, и я с головой укрылась одеялом – мне не нравился этот звук. Капли стучали и стучали, и мне казалось, что так в окна стучится беда. А я не хочу впускать ее в свою жизнь.

Меня не пугали ливни и грозы, молнии и гром не вызывали трепета, но звук мелкого дождя, бьющего по стеклу, вызывал не самые приятные воспоминания.

8 лет назад, Галаз

На шикарной лоджии с видом на море находились двое: рыжеволосая девушка в изумрудном сарафане, который подчеркивал ее тоненькую хрупкую фигурку, и молодой человек со светлыми волосами, чье лицо было довольно привлекательно, но при этом отталкивало высокомерием.

Девушка сидела в кресле, скрестив ноги и выпрямив спину – она была напряжена и, кажется, даже немного испугана. Парень же выглядел расслабленным – он развалился в своем кресле, закинув ногу на ногу. И смотрел на нее с ухмылкой. Между ними стоял стеклянный столик с бокалами.

– Почему молчишь? – спросил парень вальяжно, явно подражая кому-то из взрослых.

– Не знаю, что сказать, Альберт. Я думала, у тебя день рождения, и будут еще люди, – тихо ответила девушка.

– Наташа, не тупи. Не разочаровывай, а? У меня действительно день рождения. И люди еще будут, – отозвался парень. – Только не здесь. Зачем мне звать всех этих свиней к себе домой? Отпразднуем в клубе. Ты же знаешь, что у моего дяди есть несколько клубов?

Наташа кивнула. Про семью Альшевских в Галазе знали все. Отец Альберта был главным прокурором, который собирался баллотироваться на пост мэра, а мать была депутатом и занималась бизнесом. Вся их родня занимала высокие посты или владела чем-либо в городе. И все знали, что Альшевские – хозяева Галаза. Но все делали вид, что это было не так.

Альберт был сыном Альшевских. Учился в одном классе с Наташей, хотя и был старше – он пропустил год из-за проблем со здоровьем. По крайней мере, так говорили взрослые. Но подростки знали, что это за проблемы. Зависимость. Наркотическая. Альберта отправили учиться в Лондон, но он там не учился, а тусовался и вел разгульный образ жизни. Поэтому его вернули на малую родину. Заставили пройти программу реабилитации и пойти в обычную школу. Для Альберта это было унижением, но он ничего не мог поделать. Пришлось ходить.

Наташу он приметил сразу. Хрупкая, женственная, с копной рыжих волос – она сразу ему понравилась. И он попытался заигрывать с ней, но просчитался. Несмотря на деньги и статус родителей, Альберт Наташе не нравился совершенно, и все его ухаживания она игнорировала, потому что любила другого парня. На какое-то время Альберт затаился, перестал ее замечать, а после позвал на день рождения – как и весь класс. Наташа не хотела идти, но подружки уговорили ее. В итоге она пришла, но в доме Альберта никого не оказалось. Как потом оказалось, Альберт сообщил всем, кроме нее, что празднование переносится в клуб, где все будет за его счет.

– Я не понимаю, – сказала Наташа, глядя не на Альберта, а на море, которое казалось серым, под стать низкому тяжелому небу. Весь день то и дело моросил дождь. Местные прятались по домам, а отдыхающим было все равно – они продолжали плавать.

– Чего ты не понимаешь? – насмешливо спросил Альберт.

– Почему я одна, – нахмурилась Наташа, пытаясь не показывать страх. Откуда-то знала, что этого не нужно делать. Все, что нужно, – это просто уйти.

– А ты подумай, – сказал парень, поднялся и подошел к ней. Стал позади и собрал волосы, рассыпавшиеся по плечам. – Подумай, крошка.

– Не трогай меня, пожалуйста, – резко ответила Наташа и встала. Альберт улыбнулся.

– Мне нравятся недотроги. Ты ведь еще ни с кем не мутила?

– Что ты от меня хочешь? – спросила девушка.

– Да так. Предлагаю тебе встречаться со мной, – улыбнулся Альберт.

Она нахмурилась.

– Встречаться?

– Ну да. Будешь моей девушкой. Официальной типа. Я щедрый, не обижу. Айфон, шмотки, косметика – все получишь. Будешь хорошо себя вести – получишь тачку, – продолжал Альберт самовлюбленно, не видя, как меняется лицо Наташи. – Главное, делай, что я хочу, крошка. Делай так, чтобы мне было хорошо.

Он подошел к ней вплотную и коснулся ее лица. Наташа отшатнулась. Ей не нравились его прикосновения.

Альберт хрипло рассмеялся, буквально раздевая ее взглядом.

– Что с тобой? Боишься?

– Нет. Мне неприятно.

Его пальцы спустились вниз по шее, остановились на выпирающих ключицах и хотели было двинуться дальше, но девушка резко убрала его руку. В ее глазах плескался страх, хотя она оставалась спокойной.

– Не трогай меня, – сказала Наташа с предостережением в голосе. – Не смей.

– Что, я тебе не нравлюсь? – хохотнул Альберт. – Не достоин быть твоим парнем?

– Извини, я не хочу с тобой встречаться, – твердо ответила Наташа. – Мне пора. Еще раз с днем рождения.

Она развернулась, чтобы уйти, но Альберт схватил ее за руку и ударил по лицу. Больно. Так, что разбил губу.

– Я тебя не отпускал, шалава! – прорычал он, мгновенно приходя в ярость. Даже глаза его покраснели. – Если я сказал, что будешь со мной встречаться, значит, будешь! Усекла? Усекла, я спросил? Ты, тупая тварь! – Парень схватил ее за предплечья и стал трясти, а после кинул на пол, как игрушку. Как безвольную куклу. Только Наташа не чувствовала себя такой – она моментально поднялась на ноги, но снова оказалась внизу, больно ударившись бедром об угол стеклянного стола. Альберт навалился на нее сверху, удерживая своим весом, грубо лапая и пытаясь разорвать сарафан. Он был словно не в себе – в него будто демон вселился. Но Наташа не сдавалась – стиснув зубы, она брыкалась и лягалась, даже укусила его за плечо до крови, за что вновь получила по голове, да так, что потемнело перед глазами. Ее тело ослабло, одеревенело, страх и стыд овладели каждой клеточкой, и Наташа вдруг забыла, как нужно кричать – голос пропал, будто его и не было никогда. Альберт пытался целовать ее, оставлял влажные следы на щеках и шее, гладил там, где хотел, и шептал как безумный, как одержимый:

– Хорошая девочка, хорошая, послушная… Ты же можешь быть послушной…

Где-то вдалеке гремел гром, боги кидались молниями, и Наташа, глядя на почерневшее небо, вдруг поняла, что не позволит. Она не позволит этому уроду так с собой поступить! Никогда! Ни за что! Пусть он лучше убьет ее!

В последний момент, когда он расстегивал джинсы, она схватила со столика бокал, разбила его каким-то чудом и буквально всадила «розочку» в предплечье Альберта. Глубоко. С неожиданной силой и яростью. А потом выдернула и всадила еще раз.

Он закричал. Мгновенно появилась кровь, и запахло железом.

Пользуясь замешательством Альберта, Наташа оттолкнула его и вскочила. Она огляделась и побежала к лестнице, ведущей на первый этаж двухуровневой квартиры в элитном прибрежном районе Галаза. Окровавленный Альберт, выкрикивая грязные ругательства и угрозы, кинулся следом.

– Я тебя убью! – кричал он страшным голосом. – Я убью тебя, свинья! Морду всю исполосую! Иди сюда, тварь! Иди сюда!

Наташа пронеслась по лестнице и буквально кинулась в холл, молясь, чтобы успеть открыть дверь и выбежать из квартиры, где были только она и Альберт. Страх поглотил ее – она не чувствовала боли, не ощущала вкуса крови во рту из-за разбитой губы, не понимала, что происходит. Все, что с ней происходило, казалось лишь дурным сном. Кошмаром, из которого нужно скорее выбраться.

В просторном холле она споткнулась, упала, но, слыша крики Альберта, вскочила и кинулась к двери. Как в фильме ужасов она пыталась открыть ее и не могла, ломала ногти, молча плакала, но не сдавалась. Ей казалось, если она не сможет убежать, то умрет.

– Не убежишь, – раздался голос Альберта позади. Наташа в панике оглянулась, и ее едва не парализовало от страха. Ее мучитель стоял перед ней, весь в крови, со страшной, изломанной улыбкой на лице и с битой в руке. Где он успел ее взять, Наташа не понимала. Ей было плевать на это. Она стояла и смотрела на парня, зная, что так просто не дастся. По ее лицу текли слезы, кулаки были крепко сжаты.

Альберт поднял биту и криво улыбнулся, но тотчас опустил ее – дверь вдруг распахнулась, и в квартиру вошли его родители: высокий статный мужчина в деловом костюме и ухоженная блондинка с резкими чертами лица. Они сразу поняли, что происходит – по разорванному сарафану на Наташе. Мать Альберта охнула, а отец, побагровев, вырвал из рук сына биту и, взяв за ворот, буквально пригвоздил к стене.

– Опять за старое, подонок? – прорычал Альшевский-старший. Альберт тотчас поник и сжался. Отца он боялся.

– Только не бей его! Не бей! – закричала мать. – Он и так ранен! Весь в крови! Боже, да что же это такое?

Отец сдержался – бить не стал. Просто утащил сына наверх, в комнату. А мать, немного придя в себя, увела Наташу в кабинет, который принадлежал то ли ей, то ли ее супругу. Все стены были заставлены шкафами с книгами и папками. Она заставила девушку сесть в одно из кресел, дала ей плед, чтобы та закуталась в него, и встала у окна.

– Альберт обидел тебя? – спросила Альшевская-старшая. – Расскажи, что было.

Наташа с трудом, сквозь слезы, чувствуя и стыд, и смущение, и вину, рассказала его матери о том, что произошло. Та слушала с каменным лицом и смотрела сквозь стену.

– Альберт совершает не слишком красивые поступки, – сказала она медленно, все так же не глядя на Наташу. – И мне жаль, что он так обошелся с тобой. Но ты ведь понимаешь, что об этом никто не должен узнать?

Девушку словно током ударило. Хотя она знала, что этим дело и закончится. Кто они, а кто она.

– Я не позволю разрушить репутацию моему сыну. К тому же, как я поняла, ничего и не было. А ты еще и порезала его. К нему приехал хирург, накладывать швы. А знаешь, почему мы не поехали в травмпункт?

– Почему?..

– Потому что в травмпункте такие колото-резаные раны сочтут подозрительными и поставят в известность полицию. Я не хочу, чтобы ты пострадала, – наконец, посмотрела на нее Альшевская. – Ты ведь не хочешь, чтобы на тебя завели дело из-за нападения на сына главного прокурора?

Наташа помотала головой.

– Но ведь я защищалась! Понимаете, защищалась!

– Неважно, – отрезала женщина и вдруг подошла к Наташе. Заставила ее встать, взяла за руку и заглянула в глаза. – Мой сын действительно повел себя неподобающим образом. Но и ты вела себя ужасно. Сначала ты спровоцировала его – иначе зачем ты так оделась? А потом ранила. Но я не держу на тебя зла. Я прекрасно тебя понимаю. Поэтому давай поступим разумно. Ты молчишь об этом происшествии. И не говоришь ни одной живой душе. А мы, скажем, помогаем твоей семье. Твоя мать работает в отеле, который принадлежит моей сестре. Ты же не хочешь, чтобы ее уволили? Ты наверняка хочешь, чтобы ее повысили. Обещаю повышение до старшей по этажу, хотя знаю, что скоро начнется сокращение персонала. И брату можно организовать путевку в хороший санаторий заграницей – у него ведь здоровье слабое, верно? Что-то с сердцем, да? Ты тоже получишь подарок, не переживай.

Она заставила подписать Наташу какой-то листок бумаги, в котором она обязывалась никому не говорить о случившемся. И отправила домой на машине, все так же закутанную в плед. Ее сопровождал высокий лысый мужчина с каменным лицом – один из охранников отца Альберта. И глядя на него, Наташа думала, что не сбежать. Ни от него, ни от Альшевских. Разве лишь от самой себя.

Дома был только младший брат, мимо которого Наташа прошмыгнула тихо, как мышка. Она закрылась в своей комнате, из которой видно было кусок моря, и сидела с ногами в потрепанном кресле, слушая, как по стеклу стучат капли мелкого противного дождя.

Страха больше не было – был стыд.

О том, что произошло, Наташа никому не рассказала – ни маме, ни своему парню, ни подругам. Сказала лишь, что подралась с какими-то девчонками, поэтому губа разбита и синяки на теле. И от нее не сразу, но отстали.

Альшевская не солгала. Мать действительно повысили до старшей по этажу, а брата отправили в Израиль – это было организовано через фонд помощи, учрежденный матерью Альберта, и мать Наташи плакала от счастья, когда узнала об этом.

«Мир не без добрых людей, Наташенька, – говорила она ей. – Богатые тоже разные бывают! Какие же Альшевские хорошие люди, дай бог им здоровья».

А Сережа то и дело говорил Наташе, что нужно начать общаться с Альбертом – она ведь учиться с ним, может легко подружиться. Остальные ведь дружат с ним! Он крутой и богатый. С такими нужно общаться.

Наташа молчала. Гнев внутри нее затухал медленно – ей хотелось рассказать обо всем, что произошло, поделиться своей болью и страхом, но она молчала. Боялась, что Альшевские узнают. И тогда обязательно что-нибудь случится.

Сам Альберт даже не извинился. И делал вид, что ничего не произошло. Только смотрел иногда пристально, с прищуром и улыбался уголками губ.

«У нас с тобой общая тайна, крошка», – говорил его взгляд. И от этого взгляда Наташе становилось не по себе.

⁂

Я проснулась от того, что кто-то тихо звал меня по имени.

– Наташа, Наташа, – говорил мужской голос рядом со мной, и я, наконец, разлепила глаза. Передо мной на полу сидел Кезон – взлохмаченный и сонный. Он удивленно смотрел на меня. По стеклу по-прежнему мелко стучали капли.

– Что такое? – пробормотала я.

– Ты брыкалась во сне. Руками размахивала. Что-то приснилось?

– Видимо, какой-то кошмар, – ответила я. Мне снился дом Альберта. Этот сон постоянно преследовал меня – в нем я никак не могла выбраться из его дома, пыталась открыть дверь, кидалась на нее, скреблась, но замок не поддавался.

Кезон сел рядом со мной.

– Что с тобой? – спросил он тихо, без сарказма и вечного своего шутовского веселья.

– Всё в порядке.

– Ты чего-то боишься?

– Боюсь, – вдруг призналась я и с вызовом взглянула в его лицо, на которое из окна падал отсвет. В это мгновение оно казалось печальным и неожиданно мягким.

– Чего? – мягко спросил Кезон.

– Того, что все повторится, – ответила я и спохватилась. Не стоит говорить при нем об этом.

– Все однажды повторяется, – философски заметил музыкант. Странно, но то, что он сидел рядом и обнимал меня за плечи, не раздражало. Даже стало спокойнее. – Главное – это то, как мы это воспринимаем. Главное – это наше отношение. Понимаешь?

– Не очень, – призналась я.

– Жизнь – не замкнутый круг. Скорее, жизнь – это движение по спирали. Как двойная спираль ДНК. Рано или поздно все повторяется. Все наши беды, неприятности, страхи. И пока мы не разберемся, мы будем с этим сталкиваться. Раз за разом. Постоянно.

– Может быть, – вздохнула я, а он задумчиво продолжал, глядя в окно:

– Мы не можем убегать от чего-то всегда. Рано или поздно с этим нужно столкнуться лицом к лицу, Наташа. И либо решить это, либо принять. На что готова ты?

Пока что я готова была убегать, но я ничего не сказала, просто кивнула, принимая его слова во внимание. Он был прав. И я знала это.

– Идем спать, – спокойно сказал Кезон. – На диван. Вместе.

– Нет, – тотчас отказалась я.

– Обещаю, тебе не будет страшно.

– Нет, спи один. Ты же гость.

– Вот упрямая! Да не буду я к тебе приставать, если ты этого боишься, – фыркнул он, встал первым и неожиданно подхватил меня на руки. Я не закричала только потому, что не хотела разбудить Фроловну. В который раз я поняла, какой он все-таки сильный. Только по нему не скажешь. По нему скажешь, что он дурной.

Кезон заботливо, словно боясь сделать что-то не так, положил меня на диван и совершенно неаккуратно кинул в меня подушкой и одеялом. Я снова не стала возмущаться – но уже потому, что у меня на это не было моральных сил. Кезон многозначительно посмотрел на меня, словно чего-то ждал, и схватил лису и сову – две небольшие мягкие игрушки, которые я всюду за собой таскала.

– Спасибо, милый, ты так благородно дал мне полежать рядом с собой, – сказал он смешным тоненьким голоском, делая вид, что это говорит лиса. И сам же себе ответил басом, начав трясти сову:

– Не за что, Наташенька. Я ведь джентльмен. А джентльмены не пускают в свою постель только змей.

– Эй, это моя фишка! – возмутилась я, стараясь удержаться от смеха.

– Ты ведь не змея, Наташенька? – продолжал театр одного актера Кезон. – Нет, что ты, я маленькая рыжая лисичка.

– Я, может быть, и лисичка, но ты точно не сова.

– Разумеется, Наташа. Я человек, – позволил себе улыбнуться Кезон, убирая игрушки. Вечно меня дурочкой выставить хочет!

– Спорный вопрос… – На этот счет у меня было свое мнение.

Кезон лег рядом.

– Ты спишь у стенки, – заявил он, утраиваясь поудобнее. – И не смей закидывать на меня свои конечности. Ненавижу, когда на меня забрасывают свои ноги. Что за дурацкий диван? Как на нем вообще можно спать?

Кезон развалился на спине едва ли не на всю ширину расправленного дивана, а я аккуратно лежала на боку у стеночки, чувствуя, что сердце снова стучит чаще, чем должно. Так странно – тот, кого совсем недавно мне хотелось прибить, спит со мной на одном диване, я чувствую жар его тела, привычный аромат моря, слышу его дыхание. И до ужаса хочу положить голову ему на грудь, чтобы услышать и то, как бьется сердце.

Наверняка так же часто, как у меня.

Он уснул быстро, несмотря на то, что жаловался, и, повернувшись ко мне лицом, положил руку на талию. Я обозвала его про себя недобрым словом и аккуратно убрала руку, но тщетно – теперь она оказалась на моем бедре. Прошипев про себя еще одну партию ругательств, я снова убрала ее. И тогда Кезон, не просыпаясь, притянул меня к себе, сграбастал в объятия и больше не дал вырваться. А может быть, это я не хотела вырываться.

Он не обманул – страха я больше не чувствовала. Прижавшись к нему, сильному и горячему, я закрыла глаза и позволила себе уснуть под стук стихающего дождя.

И больше мне ничего не снилось.