Часть 33

Мужчина что-то спрашивает у Лили на турецком языке, она – растерянная и какая-то вмиг поглупевшая, явно с натугой подбирая слова, отвечает, а затем больно щиплет меня за бок, намекая, наверное, что зверькам пора немедленно возвращаться обратно в свою клетку.

Но я стою на месте и не думаю ретироваться. Я на удивление полна сил, пусть наверняка ложных. Сил, которые активизировались дабы заглушить душевную боль. Чтобы думать о чем угодно, но только не о том, что увидела за дверью спальни Ийи.

– Идем, – шепчет он, толкая, – не нарывайся. Он сильно недоволен твоим поведением.

– По нему незаметно.

– По нему никогда ничего не заметно. Но я тебе говорю – с ним лучше не спорить. Пошли.

– Если и уйду, то только отсюда. Совсем. И направлюсь прямиком в посольство, – и зло оборачиваюсь на мужика: – Вы привезли меня сюда силой и не имеете никакого права здесь держать! То, что вы творите – незаконно!

Он смотрит на меня абсолютно нечитаемым взглядом и молчит. То ли он меня не понимает, то ли понимает, но не имеет желания как-то реагировать.

Ледяная статуя, без чувств, эмоций, капли сострадания.

– Я уйду и вы меня не остановите!

– Пошли, идиотка, – шипит за спиной Лиля. – Это бесполезно!

Я перевожу взгляд за спину амбала и вижу чуть левее черную плотную занавеску до пола, которую не увидела раньше. Это выход! Вот откуда он так "незаметно" появился.

Не обращая внимания на предостережения новой "подружки", изо всех сил толкаю турка руками в грудь и мчусь в спасительный проем. Почти сразу за ним темная крутая лестница – я мчусь на всех парах. На ощупь, практически вслепую. Забегаю в небольшой коридор и вижу раскрытую на улицу дверь. Вижу солнечный свет, чувствую пекло восточного полдня, ощущаю аромат жареного мяса и спелых фруктов с рынка.

Вот она – свобода, рукой же подать!

Я бегу, не замечая ничего вокруг, думая только о том, что совсем скоро я вырвусь отсюда. Убегу, затеряюсь в толпе. Спрячусь. И этот кошмарный сон закончится. Я уже у двери, переступаю порог… и в лицо мне прилетает увесистый кулак.

* * *

– А я предупреждала же, бесполезно это! Говорила, убеждала. Нет, сделала по-своему! – ворчит Лиля, пихая мне в руку новый ватный диск.

Мы снова сидим в тесной каморке наверху. Троица, развалившись на своих койках, шушукается, не скрывая посмеиваясь надо мной. Валяются как ни в чем не бывало, слово это не тюрьма, а так, не слишком комфортный номер отеля.

– Кто это был вообще? – из-за ватных тампонов в ноздрях голос звучит гнусаво.

– Таркан. Он тут ну типа охранника. Вот он злой как черт, лупит всех без разбора. Плевать ему, кто перед ним – мужчина, женщина. Не ты первая испытала тяжесть его кулака

– А Эмин тогда кто?

– А это сын Гюрхана. Не часто здесь бывает, – и краснеет.

Я в ужасе заглядываю ей в глаза.

– Ты влюблена в него, что ли?

Она молчит.

Кажется, этот мир сошел с ума.

– Он один из них, Лиль, как можно! Он – преступник!

– Не учи меня, что можно, а что нет. Не маленькая! – огрызается она и нервно захлопывает аптечку. – Вон там в нижнем ящике полотенце возьми, Гюрхан приказал, чтобы ты душ приняла.

– Не он будет решать, когда мне принимать душ, – но все-таки поднимаюсь и достаю из ящика серое, сотню раз стиранное, жесткое полотенце.

Это сон. Не может со мной происходить всего этого в реальности!

Но переносица так болит. Живое доказательство, что все это – реальность.

– Душ там, – кивает Лиля куда-то направо.

– Разберусь.

Замка в душевой нет, но на удивление сейчас это заботит меня мало.

Я устала. Я обессилена. Я выжата досуха.

Включаю прохладный напор воды, задергиваю покрытую выцветшими пятнами занавеску, встаю под жидкие струи. И впервые за все время пребывания здесь начинаю плакать.

А может, к черту все и будь, что будет? Куда мне возвращаться? К кому? Кто меня ждет?

Я видела все собственными глазами! Нет этому оправдания!

За что он так со мной? Почему?

Он же говорил, что любит, и я ему верила. Хотя я верила ему и тогда, три года назад.

А теперь я здесь… И неизвестно, что меня ждет.

* * *

– Поднимайся, эй! – кто-то грубо толкает меня в плечо.

Я открываю глаза, вижу перед собой лицо "главного" и понимаю, что это точно не было сном. Такое отвратительное лицо даже в кошмаре не привидится.

Мужик хватает пальцами мой подбородок и поворачивает мою голову направо, затем налево, придирчиво оценивая причиненный "товару" ущерб.

– И на кого ты теперь похожа? – психует он на ломаном русском. – Сколько будет проходить этот уродливый кровоподтек?

Который поставил мне ваш человек! – хочется выкрикнуть вслух, но я молчу, потому что человек напротив явно но способен на жалость.

Выругавшись на своем, Гюрхан наконец-то оставляет меня в покое, затем бросает что-то резкое Лиле и уходит.

Нинель с подругами, наводящие марафет у косметического стола, одновременно провожают его взглядом, а потом так же дружно смотря на меня.

– Вставай, – спрыгивает с верхнего яруса Лиля. В руках ее неряшливая палетка с тенями, лицо раскрашено до неузнаваемости. – Иначе Гюрхан тебя прибьет. И меня заодно. Вставай, вставай. Еще фингал надо замазать. Пора собираться.

– Собираться куда?

– Развлекать гостей, куда еще. Сегодня нас ждет насыщенная шоу-программа.

– Я не умею танцевать, – закрываю глаза и отворачиваюсь к стене.

Плевать мне на них всех, пошли к черту.

– Ты дура, скажи? – Лиля, как и Гюрхан минутой ранее, хватает меня за плечо и резко поворачивает на себя. – Мало тебе вот этого? – кивает на синяк. – Пошли, все не так страшно, как кажется. Вставай!

Нехотя поднимаюсь и, не обращая внимания на сарказм в глазах соседок, сажусь на засаленную банкетку. Устало оцениваю свое отражение. И портит меня совсем не наливаюшийся цветом гнилой вишни фингал, а просто пугающе пустые глаза. Потухшие, неживые.

Это сюрреализм. Не может быть этого в действительно со мной. Я все-таки до сих пор сплю и вижу невероятно длинный и реалистично-дурной сон.

– Я не умею краситься. Тем более так, – киваю на ее "смоки" и алую помаду.

– Я помогу тебе. Главное, больше цвета и блесток. Сядь удобнее, глаза закрой.

И я подчиняюсь. Буквально впадаю в некое подобие транса, когда она колдует над моей внешностью. Удивительно, но мне абсолютно наплевать скольких лиц касалась эта кисть для румян и скольких губ эта помада. Все равно. Безразлично.

И подобное состояние пугает.

Ложные силы, что бурлили во мне днем, иссякли.

Когда тебя предают – это так больно. Я даже не подозревала, насколько...

– Ну вот, и не видно, считай. Вот сюда только хайлайтера побольше, – довольно щебечет Лиля, размазывая по моей скуле что-то липкое и неприятное. – Гляди теперь. Красавица же, ну!

Без интереса вновь бросаю взгляд на себя в зеркало, и смотрит на меня из отражения отнюдь не я. Отвратительная, вульгарная, не знающая себе цену девица.

А может, наоборот, девица с ценой.

– Я не выйду так на люди, – это не злость, не истерика – констатация факта. – Я похожа на шлюху.

– Выйдешь. У тебя выбора нет.

– Это у тебя его нет. Ты смирилась.

А впрочем, может, идея выбраться отсюда не такая уж и плохая...

Сейчас там, в зале, наверняка много людей, затеряться в толпе будет гораздо проще. Где выход я уже знаю.

– Гюрхан сказал тебе вот это надеть, – и тянет мне веревки, что на деле, наверное, бикини.

Брезгливо беру лоскутки ткани двумя пальцами и даже не хочу думать о том, на ком это было надето раньше и стиралось ли после.

– Может, проще сразу выйти голой?

– Нет, сразу голой нельзя, запрещено, – серьезно опровергает Лиля, и я боюсь уточнять, что то есть потом, позже, обнаженка по умолчанию входит в меню? – Да прямо тут переодевайся.

И в доказательство ее слов Нинель, абсолютно не стесняясь, стягивает белье, облачаясь в похожий на мой купальник.

Смиряться ежедневно с этим унижением? Нет, ни за что.

Соберись же! Нужно сваливать отсюда любыми путями!

И путь я сегодня найду.

* * *

– Открой дверь!

– Отстань уже от меня!

– Виолетта, не будь идиоткой, ничего ужасного не произошло.

Не произошло ничего ужасного? То есть по ее мнению то, что творилось в том зале, это "ничего особенного"?

Я назвала унижением переодеваться при незнакомых девчонках, но нет, как вышло, это было даже близко не унижение.

Настоящий концентрированный стыд я испытала после. Когда увидела эти сальные глаза, мокрые от пота загорелые лица, увидела в их руках смятые купюры… Я испытала такой шок, что буквально приросла к полу за пропитанной запахом кальяна занавеске и отказывалась выходить до тех пор, пока не пришел разъяренный "босс" и не вытолкал меня буквально силой.

А там мне стало так плохо, что стошнило прямо на усеянную дешевыми блестками протертую сцену.

– Гюрхан психанул, конечно, но знаешь, не ты первая. Он отойдет, – "успокаивает" Лиля, и я устало закрываю глаза.

– Оставь меня уже одну, пожалуйста! Просто оставь!

– Дура! – выражается она, и наконец-то раздается скрип половиц.

Беру с полки первое попавшееся полотенце и яростно размазываю по лицу косметику вместе со слезами.

Пусть лучше меня убьют, но я больше никогда не выйду туда. Ни за что! Останусь сидеть в этой подсобке и пусть ломают эту чертову дверь.

– Она там закрылась, не хочет выходить, – снова слышу в коридоре голос Лили и звук торопливых шагов. – Я пыталась ее уговорить, все бесполезно! Упертая.

– Открывай дверь! – раскатистый голос Гюрхана и удар кулака по полотну в прямом смысле заставляет слиться со стеной. Но сдаваться я по-прежнему не намерена.

– Я не выйду больше туда, не просите!

– Ты еще не поняла, что здесь никто ни о чем не просит? – и одним ударом ноги сносит хлипкий шпингалет.

Он взбешен, в самой настоящей ярости. Таких злых и одновременно равнодушных глаз я не видела никогда в своей жизни.

– Ты что там устроила? – кидается ко мне и за лямки от верха бикини дергает наверх, заставляя подняться.

Грудь тут же оголяется, я прячу ее за рукой, но ему, кажется, плевать, что я стою перед ним практически голая.

– Пока ты здесь, ты подчиняешься только моим правилам, ясно тебе? – шипит мне в лицо, и ломанный акцент делает речь более агрессивной. – Здесь если только мое "хочу" и ваше беспрекословное "буду". Точка.

– За что вы так со мной? Что я вам сделала? – не могу снова сдержать слез, только на этот раз жалких.

– Мне? Мне ничего. Но, видимо, ты перешла там, в России, кому-то дорогу.

– Артемий Кайзер.

– Мне плевать как его зовут. Скажи спасибо, что здесь, а не гниешь в какой-нибудь канаве, – и кажется, тон становится более доброжелательным. Если этот человек вообще способен на подобное проявление чувств. – Почему стошнило? Отравилась?

– Я не знаю.

– Завтра вызову тебе нашего врача, – отцепляет от меня свои руки и осматривает с головы до ног. – Доходяга. И почему именно ты.

– Не поняла?

– Тебя хотят видеть в комнате привата, – просто бросает он, а я вся покрываюсь по́том липкого ужаса.

– М-меня?

– Да, тебя. Умывайся, приводи себя в порядок и жди. За тобой зайдут.

– Нет. Нет. Нет-нет-нет! – отчаянно, даже в какой-то накрывшей вдруг агонии, отрицательно трясу головой. – Я никуда не пойду! Ни за что!

– Уже забыла, кто устанавливает здесь правила? Не играй с моим терпением. Думаешь, ты первая здесь такая строптивая? Тебя никто не обидит, – проводит пухлым пальцем по моему плечу. – Если будешь себя прилежно вести. Несмотря на твой позорный выход, ты многим приглянулась. Свежая партия всегда интересна.

– Свежая партия? Я не товар! Не вещь. Не чья-то прихоть! Здесь же только танцуют, а не…

Он сально ухмыляется и все становится ясно без слов.

– Конечно, только. Вот сегодня первому покупателю и станцуешь. То, что он попросит, – развернувшись, бросает на ходу. – Зубы почисть.

Когда он уходит, в кладовую сразу же протискивается Лиля.

– Приват это хорошо, не волнуйся. Глядишь, нормальный попадется. Даст хорошие чаевые. Только придется ими поделиться с Гюрханом, такие правила. И прятать не вздумай, Таркан все равно потом ошманает и если найдет – хуже будет.

– Каким образом можно этого избежать? – цепляюсь за ее влажные и липкие от каких-то блесток для тела плечи. – Я сделаю что угодно, чтобы туда не идти!

– Эмин на такие вещи может повлиять, но вряд ли он здесь тебе помощник. Ты не сильно ему приглянулась, – и в голосе слышится явное облегчение.

– Я не пойду, нет. Не пойду!

– Не советую артачиться, ты же уже испытала на себе силу кулака Таркана, – кивает на мой синяк. – Сходи. Разведай. Если что, проверни этот свой трюк с плохим самочувствием. В обморок упади. Тоже потом достанется, но не так сильно.

– Это был не трюк! Мне действительно стало плохо.

– А ты не… – опускает взгляд на мой абсолютно плоский живот. – Ну, мало ли. Если что, у девочек есть тест на беременность. Но сразу говорю – Гюрхан ребенка не разрешит оставить. В таком случае все строем идут на аборт, без разговоров.

Она рассказывает об этом так просто, что мороз по коже.

Мысль о том, что я могу быть беременна меня не посещала, до момента, пока об этом не заикнулась Лиля.

А вдруг?..

Я боюсь даже думать об этом. Не сейчас! Не здесь! Не когда он меня предал…

– Неси тест, – произношу бесцветным голосом. – И косметичку.

* * *

Через час за мной заходит сам Эмин и, молча кивнув на выход, уходит, заставляя следовать за ним по темному коридору.

Я не знаю сколько сейчас точно времени, не понимаю, что будет дальше.

Осознав, что отмазаться от танца не получится, решаю если что воспользоваться советом Лили и упасть в обморок. К тому же даже играть сильно не придется – мне на самом деле так плохо, что я буквально валюсь с ног.

Может быть там есть окно или какой-то черный ход? Маловероятно, но нужно знать наверняка.

– Почему вы это делаете… – произношу, даже не надеясь на ответ. Эмин бросает на меня косой безразличный взгляд. – Уверена, что полно девушек, которые готовы выполнять эту... работу добровольно.

– Здесь все всё делают добровольно. Не вижу на тебе кандалы, – я впервые слышу его голос: он красивый и низкий, и не злой. Скорее равнодушный, как он сам. – Ты привыкнешь.

– Эмин, пожалуйста! – торможу и, набравшись невиданной смелости, хватаю его за рукав черной рубашки. Он не выдергивает руку и вообще никак не реагирует, но смотрит на сжатую в моем кулаке ткань так, что снова вдоль позвоночника бегут мурашки животного страха. – Помоги мне! Ты не такой как они, я знаю. Я заплачу́! Сколько скажешь. Только выведи меня отсюда и отправь обратно домой. Умоляю тебя! Ты можешь, я знаю!

Он отводит взгляд от моей руки, и я отцепляюсь интуитивно. Так же уповая на голую интуицию отхожу на два шага назад.

Мне страшно. Страшно до умопомрачения. Не Гюрхан с его угрозами и не Таркан с кулаками страшен. А он. Молчаливый, но такой опасный Эмин.

– Ты права, я не такой как они, – спустя вечность молчания произносит он. – Я гораздо хуже, – и коротко кивает на черную плотную занавеску. – Иди, он ждет.

У меня нет выбора. Я в ловушке и мне противно от своей покорности, но другого выхода нет.

Я что-нибудь придумаю, обязательно. Но не позволю к себе даже пальцем притронуться! Буду кусаться, биться, драться. Выцарапаю ему глаза, если нужно.

Пусть меня потом убьют. Пусть! Уж лучше так…

Отодвигаю тяжелую занавеску и захожу внутрь крошечного помещения. Здесь так же темно, как и в коридоре, единственный прожектор светит на центр танцпола с хромированным шестом посередине. Воздух густой, тягучий, моментально кружится голова.

Я знаю, что он где-то здесь, но на красном кожаном диване никого нет. А потом ощущаю за спиной колебание воздуха. Едва уловимое. Кто-то делает шаг, и на мой рот ложится мужская ладонь.