18. Макс

— Тебя домой или…? — интересуюсь у Любы, включая зажигание.

Боковым зрением улавливаю, как нервно дергает на плечо ремень безопасности. Ее тонкие руки подрагивают, говоря о нарастающей тихой истерике. А у меня от этого заранее тяжелеет голова. Воздух в салоне кажется влажным, удушающим и солоноватым, будто уже пропитан еще не пролитыми слезами.

— Ты приглашал к себе, а теперь просто хочешь отвезти меня домой? — взвивается на последней ноте.

— Всего лишь спрашиваю, — глухо огрызаюсь и резко стартую.

Включаю музыку, выкручиваю громкость на полную в трусливой попытке избежать разговора и слабой надежде, что, пока едем, Люба успокоится.

Она сама, в конце концов, установила эти правила игры. И обычно Любина реакция гораздо более сдержанная, можно даже сказать снисходительная. Она знает, что другие меня не цепляют по-настоящему. Что я ей болен. И пусть я от этого смертельно устал, и от былой нежности, тепла и желания весь мир подарить не осталось ничего, кроме уродливого пепелища, но это… Это все равно так просто не прекратить.

Ты вязнешь как в болоте. Нет сил оттолкнуться. Не от чего. И хвататься, чтобы себя вытащить, не за что. Ты же не Мюнхгаузен поднимать себя за хвост. Так что день сменяется днем, и пока ничего необычного не происходит, ты просто живешь. Привыкаешь. А сегодня что-то пошло не так. Я не знаю, почему именно на Душку Люба так взбесилась, но чувствую волны ее расшатанного гнева, прошивающие меня насквозь. Гнева и… будто страха.

Музыка долбит в уши, резонируя тяжелой вибрацией в грудной клетке. Люба откидывается затылком на подголовник и слепо смотрит в окно. Ее глаза влажные, губы подрагивают.

— Ты с ней переспал, — едва слышно утверждает.

Я не отвечаю, сжимая челюсти. Я бы прямо сказал, но не уверен, что Лида бы одобрила подобные откровения. И в тоже время отрицать не хочется. Это тоже какое-то обесценивание. Всего. В итоге выбор реакций у меня не большой.

— Ну что ты молчишь?! Ответь! — психует Люба и, резко подавшись к дисплею, вырубает музыку.

— А я точно обязан отчитываться? С каких пор? — раздраженно выгибаю бровь и снова включаю звук.

— Ты делаешь мне больно сейчас, — обиженно дрожат ее губы.

— Да что ты… — хмыкаю, — Даже если бы переспал…Две недели назад в клубе, где тебя папочкин протеже зажимал, ты мне, помнится, в очередной сказала, что мы оба имеем на это право, нет? Или право есть только у тебя?!

— Я просто переводила им, а ты был пьян в дрова! И полез еще к нам! — взвивается она.

Был, да. Яр в тот вечер внезапно закусился с Фоменко, еле их растащили. И пока в випке с Тихим отсиживались после драки, умудрились прилично нажраться.

И вот, когда я чуть не по приборам шел в туалет, увидел Любу с ее американским то ли женихом — то ли просто ебарем, который очень ее отцу нужен. Причем он ведь уже не первый такой. Если за большие бабки и с благословения отца, то это ведь не проституция, да? А типа очередная почти помолвка… В общем, дальше даже плохо помню. Сука…

После произошедшего Малевич больше недели обижалась, и это тоже по накатанному сценарию. Вот только недавно объявилась опять.

— Блядь, кому ты чешешь?! Просто переводила! — не выдержав, начинаю предъявлять на повышенных тонах, — А потом поехала в гостиницу порнуху ему переводить, так что ли?! Что там? Помолвка когда? Или они с отцом пока не все темки намутили?!

— Заткнись, — бледнеет и одновременно идет нервными пятнами.

— Просто не лезь ко мне с этим, — перевожу взгляд на дорогу, сжимая руль до побелевших костяшек.

Люба тоже отворачивается. Начинает всхлипывать. Делаю музыку громче.

— Ничего в тот раз не было, — бормочет через какое-то время.

— Мне уже плевать, — глухо отзываюсь.

Опять молчим. Краем глаза ловлю, как все сильнее и сильнее ходят ходуном ее плечи. Накручивает себя на продолжение разговора. Сейчас начнется…

— Макс, честно скажи, она тебе нравится? — после нескольких минут тишины Люба резко взрывается, — Это серьёзно? Если серьезно, то высади меня прямо тут, и покончим с этим! — дергает ручку двери и почти открывает.

— Ты больная?! — рывком возвращаю ее на место, вильнув рулем, и бью по блокировке, запирая двери.

Нам сигналят. У меня сердце от нездорового адреналина во всем теле колотится. Охренеть.

Люба плачет. Но я так испугался в моменте, что мне ее слез мало. Хочется головой в лобовое впечатать, чтобы думала, что творит!

— Люб, что за концерт?! С хрена?! — ору на нее, отдышавшись.

— Потому что… Потому что я тебя люблю-ю-ю, — ревет. Бля… Опять это. По живому. Искромсала уже все, — И я так больше не могу, не хочу. Я пошлю отца! Я обещаю. Я как раз все решила и хотела сказать. Что давай попробуем! Серьёзно. По-настоящему… Прихожу, а ты с Барби этой бесячей. Ненавижу ее! Если ты хочешь с ней, а не со мной, то так и скажи, просто скажи! — всхлипывает навзрыд.

Меня уже вместе с ней трясет. Часто моргаю, потому что перед глазами будто плывет. Голова раскалывается. Давление звенит в ушах.

Из-за общей надрывности смысл слов Любы до меня доходит тяжело. И потому я просто молчу. Она будто заваливает меня кирпичами, непосильно нагружая психику.

Люба длинно судорожно выдыхает и резко обрывает поток слов. Медленно успокаивается, затихнув. Рваные всхлипы становятся реже и глуше, в салоне пряно пахнет слезами.

Меня как тряпку выжали. Какой секс, я уже по макушку заебался.

Заехав во двор, занимаю свое парковочное место и глушу двигатель. Так и сидим молча в машине, смотря перед собой. Люба протягивает руку и накрывает мою ладонь холодными пальцами.

— Макс, я знаю, что все получится в этот раз. Дай нам шанс, — шепчет.

Шумно выдыхаю, внутри холод. Такой, что кости ломит и зубы стучат. Это от чувства давления.

— Что, я вдруг стану хорошим для папочки министра? — устало тру лоб, жмурясь.

Обычно бы Люба начала огрызаться на это, но сегодня все действительно идет не так, как всегда.

Я не знаю, что щелкнуло в Малевич и насколько в этом вина моей случайной ночи с Душкой, но вместо агрессии Люба мягко и ласково шепчет, гладя мою ладонь.

— Я все решу с ним, Макс. Правда.

— До этого не могла решить, — замечаю глухо.

— Я устала так жить. Разве ты не устал? — заглядывает мне в глаза.

Устал, да. И я так долго мечтал об этом. Так долго, что сейчас очень горько и пусто. И лишь глубоко-глубоко где-то тлеет надежда и радость.

Надежда — вообще страшная штука. Из-за нее ты терпишь то, что даже представить себе не мог никогда.

— Ок, — выталкиваю из себя с трудом.

— Да? — Люба расцветает мгновенно. Ее полные слез глаза довольно вспыхивают.

— Да…

Всхлипнув, она улыбается сквозь слезы и, сбросив ремень безопасности, перелезает на мои колени, чтобы начать целоваться.