Глава 5

— Я хочу показать тебе Венецию, — заявил Гвидо следующим утром. — Поедем сразу после завтрака. Покатаемся на гондоле, отведаем зеркального карпа невдалеке от моста Реальто. Я бы с удовольствием заглянул и в казино, но туда маленьким девочкам вход заказан, — пошутил он, протягивая мне канноли — маленькое пирожное с рикоттой — украшенное цукатами и орехами. После гибели матери я не могла есть кондитерские изделия и даже частенько пренебрегала хлебом. Мама славилась своей выпечкой. И особенно нежными получались у нее канноли.

Я закашлялась, откусив маленький кусочек. Прожевала, еле сдерживаясь, чтобы не поморщиться.

«Ни нежности, ни вкуса, будто кусок ваты жуешь, — подумалось мне. — Наверное, кондитер старался, но как же его творению далеко до маминого!»

— Не расстраивай моего повара, Кьяра, — улыбаясь, заметил муж. — Ты слишком худенькая. Солнце просвечивает через твои кости, — шутя, пожурил меня он, а затем настоял на своем. — Доешь, канноли, малышка. Нам ехать чуть больше трех часов, а есть по дороге фастфуд я тебе не разрешу, — поморщился он, пристально наблюдая, как я давлюсь пирожным. Потом, не спрашивая, долил мне в чашку кофе с молоком и терпеливо дожидался, пока я все выпью.

— Если хочешь, надень джинсы и кроссовки, — довольно кивнул он в сторону гардеробной, будто молодежная одежда выдавалась мне в награду. — А я позвоню сыну. Может быть, этот шалопай составит нам компанию. Кто, как не художник, сможет показать нам всю красоту Венеции, — высокопарно заявил он, потянувшись за сотовым.

— Альдо не похож на художника, — выпалила я, смутно вспоминая высокого стройного мужчину в дорогом костюме. Короткая стрижка и дорогие часы на руке. Разве так выглядят люди искусства?

— Мой старший сын занимает пост вице-президента банка, — напыщенно заявил Гвидо, — а художник Сержио. Мой любимец. Он напоминает мне моего младшего брата. Тот был такой же веселый и непосредственный.

— А что произошло с вашим братом? — охнула я, подозревая трагедию в прошлом.

— Ничего, — удивленно передернул плечами Лукарини. — Что может случиться с этим балбесом? Сидит в моем кабинете, за моим столом, и думает, что бы еще наворотить назло мне.

— А вы ему попускаете? — изумилась я.

— Нет, маркиза, — саркастически обронил Гвидо, наматывая прядку моих рыжих волос себе на палец. — Для этого там и находится Альдо. Пусть работают, — тяжело вздохнул он, — а мы заслужили отдых. Ступай одеваться, Кьяра, — велел он сварливо.

Я, не обращая внимания на придирчивый тон, опрометью кинулась в соседнюю комнату и прикрыла за собой дверь. Глаза разбегались от обилия нарядов. Но я решила одеться, как давно хотела. Черные джинсы, белая рубашка и пиджак. Наряд показался мне идеальным. Но мой муж, войдя следом, молча обнял меня сзади и поинтересовался ехидно:

— Куда ты так вырядилась, Кьяра?

— Мне кажется, отличный вид, — пробормотала я, не желая расставаться с пиджаком, а тем паче с рубашкой и джинсами.

Руки мужа заскользили по моим плотно обтянутым бедрам, потом попробовали протиснуться под рубашку. Не удалось.

— Сними ее, Кьяра, — потребовал Гвидо. — Мне нужно постоянно чувствовать твое тело. А эта тряпка годится только для работы в офисе, пряча от посторонних мужчин самое сладкое.

— Но… — слабо возразила я.

— Пуговицы оторвутся еще в машине, — предупредил Гвидо, давая понять, что его напор они не выдержат и разлетятся в разные стороны. — Придется тогда купить тебе какое-то убожество в сувенирной лавке. Но ты же сама не захочешь этого…

— Тогда что мне надеть? — растерялась я, внутренне молясь, чтобы муж разрешил поехать в джинсах.

— Что-нибудь с длинным рукавом, — поморщился Гвидо, доставая черную тунику с округлым вырезом. Сверху надевай свой пиджак, — смилостивился он.

Мне такой вид не понравился. Я старательно подбирала слова, чтобы не обидеть Гвидо, как он, повернув меня к себе, живо расстегнул пуговицы на рубашке и распахнул белые батистовые полы. Воззрился недовольно на совершенно гладкий бюстгальтер телесного цвета.

— Что это? — задохнулся от возмущения он. — Живо снимай это уродство! Хотя погоди, я сам!

Он не сразу смог отыскать застежку, спрятавшуюся впереди за маленьким кружевным бантиком, но когда бюстгальтер отлетел в сторону, муж обхватил обеими руками сначала одну грудь, а потом вторую.

— Бедняжки, — ласково пропел он, целуя упругие шары, потом добрался до вершинок, к которым был так неравнодушен, и, притянув меня к себе, принялся облизывать каждую.

— Венеция никуда не денется, — пробормотал он, стаскивая с меня джинсы.

Мы снова очутились в постели и выбрались оттуда лишь через два часа.

— Ваш сын ждет нас, — с сожалением воскликнула я.

— Неважно, — отмахнулся Гвидо, доставая из шкафа длинную коричневую юбку и апельсиновую двойку: майку и кардиган. — Будто солнышко, — одобрительно улыбнулся, стискивая мою грудь через тонкий трикотаж майки. — Дорогой поднимем перегородку и немного развлечемся, — подмигнул он мне, влезая в потертые белесые джинсы и темный свитер.

Я смотрела на мужа и не могла налюбоваться. Для пятидесяти одного года Гвидо выглядел прекрасно. Темные волосы, зачесанные назад и обильно смазанные гелем, терпкий парфюм делали его похожим на телезвезду.

Я потянулась к мужу, целомудренно целуя его в щеку, но Гвидо снова привлек меня к себе и, впившись в губы, требовательно повел языком.

— Может, мы никуда не поедем? — пробурчал недовольно, а потом, поморщившись, обронил. — Нужно ехать. Дети ждут.

— Дети? — выдохнула я.

— Да, — отмахнулся Гвидо, — оказывается, моя младшая дочка Лорин гостит у бабки. Пришлось пригласить и ее.

— Ничего не поняла, — вздохнула я.

— Тоже мне высшая математика, — рассмеялся муж. — У меня от первого брака — сын и дочка. С Альдо ты уже знакома. Ему в этом году исполняется тридцать лет. А его сестре Сирене — двадцать девять. От второго брака — мой любимец Сержио, ему — двадцать шесть. Третья жена родила мне дочку. Лорин. Ей — двенадцать. Она у нас с изъяном, — брезгливо поморщился Гвидо и, заметив мой ошарашенный взгляд, пояснил, — Лорин ужасно некрасивая. Для итальянки это страшный грех. Я не особо расположен к ней. Но что поделаешь? Иногда приходится общаться.

— Бедная девочка, — прошептала я, удивляясь, как это можно не любить собственное дитя.

— Глупая уродина, — процедил Гвидо. — За что ее любить?

Он остановился и посмотрел на меня внимательно, будто раздумывая, сказать или нет. Потом провел рукой по щеке, убирая прочь незаметную прядку, и мягко заметил:

— Кьяра, тебя совершенно не касается, кто у меня из отпрысков ходит в любимчиках, а кто раздражает.

— Дети всегда чувствуют это, — прошептала я. — От родительской любви становятся уверенными, а от равнодушия чахнут.

— Значит, нашим малышам повезет, — наклонился надо мной муж, собираясь снова поцеловать. Но в последний момент передумал и повел к выходу.

— Подождите, господин Гвидо, — мяукнула я. — Позвольте мне взять с собой альбом! Может, удастся сделать какие-нибудь наброски.

— Кьяра, — глаза мужа зажглись теплотой и любовью. — Бери хоть мольберт и краски! Эта поездка посвящена тебе. Захочешь порисовать, скажи. Все остальные тебя подождут.

— Спасибо, — пролепетала я и кинулась к комоду, где лежал пакет с рисовальными принадлежностями.

— Покажи свои рисунки Сержио, — предложил Гвидо. — Мой сын — неплохой художник!

— Я не смею, господин Гвидо, — прошептала я, наклонив голову.

— Ты очень робкая, Кьяра. Благодари всех святых, что ты находишься под моей защитой, — улыбнулся муж. — Мне страшно подумать, что случилось бы с тобой на Сардинии.

От слов Гвидо, попавших в самое сердце, я разрыдалась и стремительно бросилась в объятия мужа. Уткнулась лицом ему в грудь.

— О, Мадонна, — тяжело вздохнул Лукарини, не прерывая объятий садясь на постель вместе со мной. Прижимая меня к себе обеими руками, муж улегся поперек кровати.

— Любовь моя, — прошептал он, целуя мое лицо, мокрое от слез, и одновременно убирая со лба непокорные волосы. — Ничего не бойся, девочка. Если тебе только покажется, что кто-то тебя обидел или отнесся без должного уважения, сразу говори мне. Я приму меры. — Муж посмотрел на меня внимательно и сердито заметил: — Кто-то обидел тебя, Кьяра?

— Нет, — мотнула головой я. — Все вокруг очень предупредительны со мной. Стараются угодить.

— Тогда почему ты расплакалась? — насупился супруг.

— Вы заговорили о Сардинии, — потупилась я. — Мне вспомнилась мама.

— Этот конец был предрешен заранее, — пробормотал Гвидо, гладя меня по голове. — Мы с Бруно предупреждали ее. Неужели она так сильно влюбилась в этого подонка, что, бросив тебя, понеслась с ним на край страны?

Не сдержавшись, я снова разревелась.

— Кьяра, — прошептал супруг. — Моя ненаглядная девочка. Пока я жив, ты под надежной защитой. Даже волос не упадет с твоей головы. Я обожаю тебя, малышка, — пробормотал он мне на ухо, одной рукой прижимая меня к себе, а другой оглаживая мою спину и ягодицы.

— Я каждый день молю Мадонну даровать вам здоровье и счастье, — сквозь слезы пробормотала я и заревела с новой силой.

Гвидо осторожно пощупал юбку, будто собирался не глядя определить ее качество. Затем, откинув подол в сторону, пробрался под мешавшую ему ткань. Пальцы нежно прошлись по бедру, свернули на внутреннюю сторону к ничем не прикрытым складкам. Заняли привычную позицию. Большой палец по-хозяйски придавил клитор, а указательный и средний вторглись во влагалище и, полностью заполнив его, заскользили туда-сюда, имитируя член.

— Моя хорошая девочка, — пробормотал на ухо Гвидо. — А я ежечасно благодарю всех святых за мою жену. Я бы сошел с ума, если бы ты досталась другому. Даже представить не могу, чтобы кто-то касался тебя! Особенно там, — просипел он, ускоряя движение пальцев.

— Я принадлежу только вам, — прошептала я, глядя в глаза мужу и робко касаясь ладонью его щеки.

Гвидо накрыл мои губы своими, и вскоре я потеряла отсчет времени, сосредоточившись на языке мужа и его пальцах,играющих пронзительную мелодию на музыкальном инструменте. Я очнулась от собственного стона.

— Отдышись, любовь моя, и поедем, — пробормотал Гвидо, поднимаясь с кровати. — Сержио и Лорин уже выехали из Падуи.

— А что они там делали? — изумилась я, приходя в себя и все еще слабо соображая. Села на кровати. Одернула майку и поправила волосы.

— Наш фамильный дом находится в Падуе и уже давно превратился в пристанище всякого сброда. Мои мать и сестра, Лорин, Сержио…Целое общежитие.

— А как же это поместье? — протянула я, садясь за туалетный столик, чтобы привести волосы в порядок.

— Эта вилла — моя личная собственность, — поморщился Гвидо. — Терпеть не могу жить в толчее, — усмехнулся он, забирая у меня щетку для волос. — Это наш дом, Кьяра, — наставительно заметил он, водя ею по волосам. — И я не позволю, чтобы здесь поселился кто-то из моих родственников.

— Никогда? — изумилась я, прикрывая глаза. Щетка скользила по голове, а потом проворные пальцы Гвидо быстро собрали конский хвост у меня на макушке.

— Посмотри в шкатулке, — в нетерпении бросил муж. — Там должны быть крупные серьги… Впрочем, я сам!

Он достал оттуда серьги, походившие на цветы. Круглые оранжевые кораллы украшали бриллиантовые лепестки. Муж помог мне вдеть эту красоту в уши и велел:

— Поедем, а то опоздаем!

Микеле домчал нас до Венеции за три часа. Но дорогой мое настроение испортилось. Хотя я сама и была тому виной. Угораздило же меня ляпнуть, как только мы с мужем сели в Майбах:

— Я бы хотела побывать на Сардинии!

Муж нахмурил брови, но промолчал. Давая понять, что разговор ему неприятен.

Пожалуйста! — попросила я, умоляюще глядя на Гвидо. — Отвезите меня на то место, где убили мою мать.

— Нет, — отрезал муж, поднимая внутреннюю перегородку и отделяя нас от водителя. — Даже не думай об этом, Кьяра! Мы не поедем туда, хоть валяйся у меня в ногах и ешь землю.

— Господин Гвидо… — в изумлении охнула я, — но…

— Знай свое место, Кьяра, — рыкнул муж, одаривая меня строгим взглядом. — Ты, видно, забыла, что тут всем распоряжаюсь я. Твое дело — вовремя раздвигать ноги, как и положено послушной жене.

— Хорошо, — пробормотала я, отворачиваясь к окну и смаргивая подступившие слезы. — Больше я никогда не упомяну про Сардинию.

— Будь любезна, — сухо бросил мне муж и, позвонив младшему брату, устроил ему грандиозный разнос.

Я смотрела на проносящиеся мимо поля, зеленеющие вдалеке деревья и силуэты древних церквей, построенных на этой земле еще до рождества Христова. Обращала внимание на виадуки, служащие основанием для современных дорог, и их идеальную кирпичную кладку. Бросала мимолетный взгляд на кафешки фастфуда, протянувшиеся поверх дороги, будто мосты. Майбах, свернув на повороте, выехал на платную дорогу, соединяющую Милан и Венецию, и на бешеной скорости понесся по крайнему левому ряду. Гвидо, поморщившись, глянул на проносившиеся мимо заграждения и заборы и раздраженно нажал на кнопку на панели управления между нами, закрывая окна гофрированными шторками. Я смежила веки, пытаясь расслабиться. Кажется, задремал и Гвидо. Постепенно мимолетную обиду на мужа сменили радость жизни и благодарность за каждый прожитый день и каждый вздох.

— Простите меня, господин Гвидо, — пробормотала я, поворачиваясь к мужу, смотрящему телевизор в наушниках. Неуверенно положила свою ладонь поверх его руки, лежащей на подлокотнике между нами. — Вы совершенно правы, мне нечего делать на Сардинии. Этим мою маму не вернуть.

Муж, выключив плазму, вмонтированную прямо в межсалонную перегородку внимательно глянул на меня и, притянув мою руку к себе, поцеловал тыльную сторону ладони.

— Я рад, Кьяра, что ты осознала свои ошибки, и надеюсь, больше мы к этому разговору не вернемся,- напыщенно заявил Гвидо, легко поглаживая мою ладонь, а я, потянувшись, поцеловала его в гладковыбритую щеку. — Моя любимая девочка, — прошептал он. — Больше никогда и ни в чем не противься мне, — вкрадчиво попросил он.

— Хорошо, — внутренне вздрогнув, тихо пробормотала я. — Я больше не буду, господин Гвидо.

— Смотри у меня, — резко бросил он и добавил жестко:- Если еще эта глупая беседа состоится, пеняй на себя. Одним извинением не отделаешься, — сурово предупредил он.

Я кивнула, низко опустив голову.

Вдалеке показался огромный мост, связывающий материк с городом на воде. А за ним в ряд выстроились высотки.

— Что это? — удивилась я, представляя, что на въезде в самый сказочный город планеты должны стоять феи в стеклянных туфельках.

— Парковки, Кьяра, — добродушно усмехнулся супруг. И когда машина остановилась, помог мне выйти и, взяв за руку, направился к уставшему от ожидания высокому парню с копной черных волос, стянутых резинкой. В белой футболке, плотно обтягивающей грудь, и джинсах с прорехами. Рядом с ним крутилась одетая в цветастое платье девочка-подросток с худыми плечиками и коленками.

— Папа, здравствуй! — радостно улыбнулась она Гвидо, обнажая зубы, стянутые брекетами.

— Привет, Лорин, — светски кивнул Лукарини и поспешил заключить в объятия любимчика.

— Ну, наконец-то, — сварливо заметил Сержио, с интересом разглядывая меня.

— А вы кто? — без всякого стеснения спросила девочка.

— Это Кьяра, — серьезно представил меня супруг и добавил, чеканя каждое слово: — Моя.Жена.