Глава 13.

Из дома выскакиваю с таким бешеным сумбуром в голове, что едва не подпрыгиваю на месте, заметив сидящую на обочине Мелиссу с братом на руках. Просто дубль номер два…

Ты не ушла? — удивленно и с облегчением выдыхаю я.

Та поднимает на меня странно поблескивающие в лунном свете глаза и просто пожимает плечами:

Я была уверена, что ты нас не бросишь.

От этих простых слов, которые для самой Мелиссы, возможно, ничего и не значат, меня будто кипятком обдает, и жар этот начинает медленно пульсировать в отдельном ритме прямо у моего сердца, словно некий самобытный орган.

Пару минут назад ты не казалась настолько уверенной во мне, — отзываюсь я не без горечи, пытаясь не показать, как много значат для меня Мелиссыны слова.

Ты меня извини, конечно, Марк, — отвечает та с извиняющейся ухмылкой, — но твоя мама жуткая стерва. Она меня разозлила…

Тут я замечаю тлеющий кончик сигареты у не в руках и недовольно вскидываю брови:

Опять куришь? — пеняю я девочке, распахивая дверь автомобиля. — Какой пример ты подаешь брату?

Она закатывает глаза:

Только две затяжки… я же обещала.

Покорно машу головой, принимая ее оправдание, а потом помогаю пристегнуть Ёнаса на заднем сиденье — тот слишком мал для езды без автокресла, и потому мне приходится изрядно с ним повозиться.

А мама, — как бы продолжаю я прерванный разговор, — просто хочет защитить меня…

Защитить от нас?

Не от вас конкретно, — задумчиво хмурю я брови. — Иногда мне кажется, что она хочет защитить меня от самой жизни… Не знаю, как тебе объяснить. Прости.

Да уж, слишком туманно для меня, — соглашается та просто. — Поехали что ли? Я очень устала и хочу спать. Ты тоже, малыш? — треплет она брата по волосам.

Хочу в свою кроватку, — сопит тот полусонно.

Мне жаль, что так вышло с твоей мамой, — говорит Мелисса во время поездки. — Тебе не надо было оставлять Ёнаса у себя… надо было сразу забрать его, когда ты ехал за мной.

Я думал, у тебя что-то серьезное, — оправдываюсь я. — Думал, Ёнас будет спокойно спать до нашего приезда, — потом замолкаю, прокручивая все произошедшее в голове, и в итоге добавляю: — Но, знаешь, я даже рад, что так вышло, — улыбаюсь Мелиссе в зеркало заднего вида. — Впервые за долгое время я чувствую себя по-настоящему свободным…

Свободным? — хмыкает девочка, искусно выгибая черную бровь.

Свободным.

Ну ты и фрик, — говорит она мне, тихонько посмеиваясь.

А, проснулся, — меня будит едва слышное бормотание телевизора, и я не сразу понимает, где нахожусь. — Кофе хочешь?

Вижу Маттиаса, развалившегося в кресле и прихлебывающего кофе из большой керамической кружки с рождественским оленем. Просто блеск! По телевизору транслируют футбольный матч, и тот увлеченно следит за игрой, поглядывая на меня краем глаза.

Нет, спасибо, — хриплым со сна голосом отзываюсь я. — Который час?

Уже почти полдень, приятель, — посмеивается мужчина. — Ну ты и мастер поспать, скажу я тебе!

Бывает. — Смущенно свешиваю ноги с дивана, на котором проспал оставшуюся часть ночи. Мелисса милостиво снабдила меня подушкой и покрывалом. — Где Мелисса?

Кружка с кофе на долю секунды зависает в воздухе на полпути ко рту Маттиса Вебера, а потом он произносит:

Спит, наверное. Ты это… ты как здесь оказался? Тебя, типа, из дома выгнали?

Типа того, — неловко засовываю ноги в джинсы и быстро их натягиваю. — Не знаешь, где можно было бы снять неплохую меблированную комнату?

Что, все настолько плохо?

Хуже некуда.

Мужчина понимающе кивает головой, мол, плавали — знаем.

Тут в районе есть старая кошелка по имени фрау Аксель, — говорит он после недолгой задумчивой паузы, — так вот у нее, я слышал, частенько студенты ошиваются… Можешь ее и спросить для начала? Если, конечно, тебе подойдет ее клоповник, — добавляет он многозначительно, должно быть, намекая на мои богатенькие привычки.

Скажешь куда идти?

Без проблем.

Маттиас начинает рыться на кухне в поисках обрывка бумаги, чтобы записать адрес домовладелицы, но Мелисса, появившаяся в этот момент в комнате, прерывает его поиски словами о том, что сама отведет меня куда надо.

Тем лучше, — пожимает плечами отец. — Главное не задерживайся: мне уйти надо будет…

Опять?! — c неожиданным ожесточением кидает его дочь. — Не можешь и дня с нами нормально провести?

Не смей повышать на меня голос, маленькая засранка! — строго одергивает ее отец, но настоящей злости в нем не ощущается, и я в очередной раз гадаю, что является причиной этих их препирательств.

А то что? — дерзко улыбается та.

Отец и дочь смотрят друг на другу, словно борцы перед спаррингом, а потом Маттиас велит ей отправляться к себе и привести себя в порядок. Та воинственно задирает подбородок, признавая свое превосходство, и медленно шествует в свою комнату.

Не девчонка, а наказание Господне! — констатирует ее отец, со стуком опуская недопитую кружку на стол, после добавляет: — Вчера мне звонил доктор Хоффманн: в понедельник состоится еще один докторский консилиум, он просит меня снова прийти. Ты как, сможешь там быть? — мнется он нерешительно. — Это, конечно, не обязательно, но я решил предупредить тебя.

Единственный ответ, пришедший мне в голову, звучит, как банальное «спасибо», а следовало бы, наверное, взять и спросить «слушай, Маттиас, а тебя не смущает, что чужой человек лезет в твои дела? Да еще и спит на твоем диване, в конце концов…» Но я, конечно же, на подобное не решаюсь: мы только улыбаемся друг другу странными, полусмущенными улыбками, а потом Мелисса выходит из комнат и ведет меня знакомиться с фрау Аксель, моей будущей домовладелицей.

Мысль о съемном жилье пришла мне в голову не далее, как несколько часов назад, когда жесткие пружины диванчика Веберов ожесточенно вгрызались в мое тело, подобно клыкам диких животных, — и вот мне уже вручают ключи от комнаты, провозглашая целый список неписанных правил и постановлений, одно из которых, особенно меня поразившее, звучит примерно так: «не прятать в комнате маленьких, ручных, красноглазых крыс. Я старая, но не дура!» Каким образом маленькие, красноглазые крысы насолили аккуратной баварке фрау Аксель, для меня так и остается загадкой, но крысы — пусть даже и не красноглазой! — у меня все равно нет, а потому и говорить тут не о чем.

Сама фрау Аксель, «старая, но не дурная» баварка, о чем я уже успел упомянуть, внешность имеет самую нетривиальную и старой кошелкой назвать ее можно только с большой натяжкой: лет ей, должно быть, около шестидесяти с небольшим, но ярко-бардовая шевелюра в мелких завитушках и подкрашенные красной помадой тонкие губы придают ей весьма эксцентрично-моложавый вид, который она в данном случае подчеркивает маечкой с принтом рок-группы «Мystic Prophesy»(благо, ее сухонькая фигурка позволяет это). Такие старушки, если смотреть на них сзади, кажутся молоденькими девчонками, и только лобовое столкновение, если можно использовать такой термин, способно развеять подобное заблуждение.

Ты уверен, что хочешь переехать сюда? — с сомнением интересуется Мелисса, когда мы снова выходим на улицу. — В Эрленштегене жить куда солиднее… У тебя там красивый дом.

Это у моих родителей красивый дом, — поправляю я девочку. — А у меня пока что нет практически ничего.

Хозяин — барин, — говорит Мелисса со вздохом. — Надеюсь, ты потом не пожалеешь.

Это не твоя забота, мелкая — улыбаюсь я и щелкаю девочку по носу.

Эй, — возмущается та с напускным недовольством, — я всего лишь на десять лет тебя младше! Поуважительнее, пожалуйста.

Около моей машины мы дружески прощаемся, и я с тяжелым сердцем направляюсь домой, чтобы собрать свои вещи. От мысли, что снова придется препираться с родителями, меня немного подташнивает, но я знаю, что принял первое в своей жизни самостоятельное решение и я не отступлюсь от него. Ни за что.

Подъезжая к знакомым с детства липам около нашего дома, я даже удивляюсь, насколько все здесь остается неизменным — мне кажется, что перемены внутри меня должны были повлечь перемены и в окружающем мире. Но мир этот остается прежним — я глубоко вдыхаю запахи свежего хлеба (фрау Майнинген печет его из дрожжей собственного приготовления), свежескошенной травы и свежезаваренного кофе. Запахи, знакомые с детства!

Моя мать, словно со вчерашнего дня и не сходившая с этого места, встречает меня на пороге робкой полуулыбкой:

Где ты ночевал, дорогой? Я так за тебя волновалась. — Под глазами у нее темные круги.

Мама, мне давно не пятнадцать… Перестань волноваться за меня, хорошо? — отвечаю я ей с холодной отчужденностью. Сегодня мое сердце заковано в броню.

Ты ночевал в доме этой девочки? — осторожно интересуется она.

А если и так, что с того?

Фрау Штальбергер, опешившая от дерзости собственного сына, обычно такого покладистого, произносит:

Я думала, вы с Вероникой собираетесь в скором времени пожениться…

А это-то тут при чем? — искренне недоумевает этот ее строптивец, то есть я. Потом с секунду смотрю на мать и вдруг ударяю себя ладонью по лбу: — Боже мой, да ей же четырнадцать, мама! Ты думаешь, я влюбился в Мелиссу, так что ли? Абсурд какой-то. Все, я иду собирать вещи.

И быстро взбегаю по лестнице, полный искренней обиды на мать, которая посмела даже предположить такое. Неужели она настолько не знает меня, своего сына? Мне больно от этой мысли, и я стискиваю зубы почти до боли. Челюсти ноют…

Куда ты собрался? — запыхавшаяся, она появляется на пороге моей комнаты. В ее голосе слышится паника, и мне — я знаю, что это неправильно — приятно стать причиной ее беспокойства, словно я тем самым наверстываю все годы безоговорочного подчинения. — Зачем ты собираешь свои вещи?

Я переезжаю.

Куда? — всплескивает та руками. — К Веронике? — в ее голосе явно слышны нотки тайной надежды.

Нет, мама, я буду снимать комнату в Нордштадте. Я уже обо всем договорился.

Нордштадт… Зачем? — исторгает материнская грудь истерический крик души, она едва ли не хватает меня за руки. — Чем тебе плохо в этом доме?

В этом доме я не могу дышать…

Мне пора стать самостоятельнее, — отвечаю матери, на секунду отрываясь от своего занятия по опустошению полок с одеждой.

Та снова всплескивает руками, шепча какие-то толи молитвы, толи заклинания, я не могу разобрать, потом выскакивает из комнаты, и уже из холла раздается ее взволнованный голос. Мать говорит с кем-то по телефону. Возможно, с отцом…

Я продолжаю запихивать в приготовленный для полета на Карибы чемодан свои вещи и почти волочу его вниз… Знал бы заранее, что он пригодится мне для такой цели — не поверил бы.

Хотя бы с отцом поговори, — умоляюще просит мама, видя мою непреклонность.

Так и сделаю, — отвечаю ей холодно, подспудно ощущая, как во мне выкристаллизовывается смутная идея дальнейшей жизни. Потом целую мать в щеку и выхожу из дома.

Странно, но, покидая родительский дом, я не ощущаю ни грусти, ни ностальгии по ушедшему, ни даже элементарного чувства вины — ничего, кроме неожиданного чувства удовлетворения, которое даже немного кружит голову, и потому я не сразу замечаю голубой кабриолет, который следует за мной до самого Нордштадта и паркуется в трех машинах от меня.

Марк, — окликает меня женский голос, а вслед за ним и сама Вероника, поцокивая высокими каблучками, встает рядом со мной. Она выглядит все также безупречно, как и всегда: сиреневый, струящийся водопадом вдоль тела сарафан с завышенной талией и идеальная линия бровей, сейчас слегка перекошенных в испуганной гримасе.

Я не припоминаю, чтобы когда-либо видел ее такой… взволнованной? Растерянной? Несчастной?

Марк, что происходит? — идеальные губы складываются в слова и наконец отвлекают меня от созерцательности. — Почему ты здесь?

Я переезжаю.

Девушка растерянно трясет головой, переводя взгляд с чемодана в распахнутом багажнике машины на меня и обратно.

Я вижу, — произносит она еле слышно. — Но зачем? Объясни мне, Марк, — ее голос начинает звенеть от волнения. — Я столько раз просила тебя перебраться ко мне, но ты каждый раз говорил, что не хочешь оставлять родителей, что твой долг присматривать за ними… и вот ты бросаешь их, чтобы заселиться в какую-то дешевую меблированную комнату! Более того, ты даже на мои звонки перестал отвечать… Я вчера раз сто звонила, ты не мог не заметить этого. Что происходит, милый? — тут она замолкает, чтобы взять себя в руки, и более твердым голосом осведомляется: — Это все из-за того воскресного разговора, да? Ты не хочешь нашей свадьбы, поэтому и бежишь?

Не без удивления смотрю на свою подругу: сегодня она кажется мне далекой, как никогда… я как будто бы первый раз вижу ее по-настоящему.

На самом деле я и думать забыл о свадебном разговоре: после него произошло столько всего вытеснившего всякие мысли о нем, что слова Вероники кажутся мне отголосками некой прошлой жизни, уже подзабытой мной. Мне даже стыдно за эти свои чувства…

Беру девушку за ее обнаженные плечи, заглядываю ей прямо в глаза и спрашиваю:

Ты любишь меня, Вероника? Ты по-настоящему любишь меня?

По ее лицу проходят волны эмоций: недоверие, испуг, шок и гнев — всё это выливается в итоге в один-единственный отчаянный полувопрос-полувскрик:

Так ты сомневаешься в моих чувствах? — она тяжело дышит, словно пробежала марафон в тысячу километров. — Да, я люблю тебя. Я очень люблю тебя, Марк. А ты… ты любишь меня? — этот еле слышный полушепот, которым Вероника заканчивает свое признание, заставляет меня разжать свои пальцы, и девушка делает шаг в сторону… Страх так и плещется в ее голубых глазах. Она боится ответа на вопрос, который сама и задала…

Не хочу ее обманывать, но затянувшееся молчание говорит яснее любых слов, и Вероника зажимает рот ладонью, чтобы сдержать рвущиеся наружу рыдания.

Я не знаю, — произношу я наконец. — Я не знаю даже, кто я сам такой… что в таком случае я могу знать о любви? У меня такое чувство, словно я только что проснулся от глубокого сна… словно только сейчас я и начинаю жить по-настоящему, — на секунду отвожу взгляд в сторону, не в силах сдержать рвущиеся на волю эмоции. — Я не могу этого объяснить, Вероника, просто дай мне время, хорошо? Мне надо собраться с мыслями… Мне надо побыть одному.

По щекам девушки текут слезы и она отчаянно закусывает губы, чтобы хоть как-то унять этих непрошеных «гостей», капелью стекающих с ее подбородка.

Ты ведь знаешь, что можешь обо всем мне рассказать? — говорит она мне сквозь слезы. — Я всегда пойму тебя… Ты самый дорогой для меня человек на всем белом свете, Марк, — она протягивает руку и сжимает мою ладонь в ободряющем жесте. — Прошу тебя, не отмахивайся от нас, повинуясь сиюминутному порыву? Я столько лет люблю тебя… и ты тоже любишь меня… Ты просто запутался, я могу это понять, — новая серия всхлипов прерывает ее слова. — Только не надо… не отталкивай меня… Дай нам шанс!

Ощущаю такое жестокое стеснение в груди, что воздух, кажется, вырывается из моей груди рваными, полузадушенными всхрипами, от которых горло дерет словно наждачкой. Впервые в жизни я с ужасом понимаю что жжение и сухость в глазах есть ни что иное, как отчаянное желание дать волю эмоциям и разрыдаться, подобно Ванессе, выплескивая всю тяжесть этой минуты да и саму тяжесть всей прошедшей недели в целом. Но ведь мужчины не плачут, разве не об этом твердят нам матери с самого детства? И я в последней трусливой попытке спрятаться от самого себя, приобнимаю плачущую Веронику и тихо шепчу ей в самое ухо:

Прости меня, Ника. Не плачь… Ты права, давай дадим друг другу второй шанс!

И я острожно глажу ее по спине до тех самых пор, пока ее тяжелые всхлипы полностью не прекращаются.