60. Эдгар

Ночью было проще. Недоразумения, ссоры и непонимание отошли на второй план. Вытеснились танцем наших тел. Утром я понял, что проблемы в горизонтальной плоскости не решить.

Ушел, разозлённый на самого себя. Это было не примирение, а слабость. И я слишком хорошо помнил, что говорил ей в горячечном исступлении.

На свежую голову ещё раз прокрутил весь наш разговор. Мать. Кость в горле, застрявшая осколком прошлого. И пока я её не выну, не успокоюсь.

Завтра – так я решил поступить. Съездить, поговорить и успокоиться. Услышать её голос ещё раз. Но вряд ли она скажет что-то по-настоящему ценное. Всё, что могла, она влила в уши моей жены, которая почему-то считает, что в тридцать семь мне нужна мать. Я не нуждался в ней уже в семнадцать.

С утра работал как проклятый, а ближе к полудню понял, что не выдержу. Сорвался. Заберу лишь машину – погнал вчера в автосервис. Ту самую серебристую «Ауди», на которой возил Таю в ресторан.

– У вас проблемы, Эдгар Олегович, – у Владимира Ильича, которого, ожидаемо, кличут «Лениным», глубоко посаженные глазки плохо сочетаются с трогательными бровями «домиком». Я знаю механика много лет.

Вот этот вид – хмурый и серьёзный, сулит неприятности. Только не сегодня, когда я уже поставил цель.

– Ну, что там, Ильич? – постукиваю нетерпеливо ногой, – Краска где-то облезла? Или ржавое пятнышко нашёл?

– Тормоза неисправны, – смотрит он на меня, как на психбольного.

– И это никак не решается? – до меня ещё не доходит.

– Решается, ежели естественным путём. А у вас кто-то умышленно, понимаете?

Сразу я не понял – слишком погружён в свои беды-печали был.

– Здесь полиция нужна, а не автомеханик, – гнёт своё Ильич, и меня пробирает дрожь. Мы ездили на этой машине. Я мог убить Таю. Что вообще происходит?

– Ладно. Разберёмся, – бросаю я отрывисто. Как всё некстати. И у меня нет времени на тягомотину с полицией. Делаю несколько звонков, договариваюсь со своим начальником службы безопасности. Последний звонок делаю Севе.

– Я возьму твою машину? – спрашиваю для проформы.

– Да без проблем. Валяй, – отвечает он небрежно. Звуки на заднем фоне заставляют меня насторожиться.

– А ты где сейчас? – интересуюсь с подозрением.

– А я в аэропорту, – с какой-то шальной бравадой брякает этот дундук. – Я домой возвращаюсь, Эдгар. У меня билет на руках. И вообще. Ссылка закончилась. И, между прочим, я буду тебе нужен: отложенный благотворительный бал Варшавинский через три дня таки состоится. Так что готовься блистать!

Сева ещё что-то втирает мне. Возвращение его некстати. Но чёрт с ним, с идиотом. Не до него сейчас. Взрослый мальчик. Сам разберётся со своими проблемами и делами. Надеюсь лишь, Синица успеет экзамен сдать, пока это чудо без перьев опять её с пути истинного не собьёт.

Я хорошо понимаю: ему на хрен не сдался бал. Ему прекрасно жилось в «ссылке». Только одно может сдвинуть Севу с места: баба, которая положила на него прибор.

У меня внутри – до предела сжатая пружина. И меня отпустило, лишь когда я выехал из города. Почему-то навязчивое желание съездить к матери именно сейчас, держало меня в напряжении. И вот когда я мчусь по трассе, как-то всё устаканилось. Я успокоился. Почти.

Меня грызёт, что я не свозил Таю на рентген. Надо было сразу, с утра. А ещё я жалею, что сорвался на неё. Все разговоры можно было отложить до тех пор, пока всё не уляжется. Она в аварию попала. Страху натерпелась. А я вместо того, чтобы успокоить её, запугивал и рычал.

Самое смешное началось потом: я не знал, куда ехать. Понятия не имел. Но добрые люди везде имеются.

– Тебе сестра Ульяна нужна, что ли? – спрашивает бодрая старушка, выслушав мои сбивчивые объяснения. – Так это тебе, сынок, через лес надо. Сейчас, поможем. Тут у нас Валерик живёт, художник однорукий. Хороший парень. Он там лечился. А потом у нас осел. Остался.

Старушка ведёт меня через деревню к кособокому домику.

– Валерик! – кричит она истошно визгливо и колотит палкой по забору. С цепи рвётся пёс, захлёбываясь в лае, а я уже не рад, что попал в подобную ситуацию.

Валерик оказался угрюмым мужчиной лет тридцати. Клетчатая рубашка. Высокий лоб с залысинами, обтрёпанные джинсы. Весь заляпан красками. Видать усердно рисует.

– Зачем тебе к сестре Ульяне? – устраивает он допрос, осмотрев меня с ног до головы. – Ты не похож на человека в беде. Старуха никуда уходить и не собиралась. Стоит рядом, рот раскрыв. Как же. Развлечение.

– Хочу увидеть кое-кого. Она там. А я не знаю, как добраться, – пытаюсь изъясниться обтекаемо.

– Дак, может, она видеть тебя не желает? – въедливый Валерик, как и его краска.

– Желает, – почти скриплю зубами. – Она моя мать.

Старуха тоненько охает, головой качает, шамкает беззубым ртом. Я чувствую себя клоуном на арене цирка или героем мыльного сериала нижайшего пошиба.

– Карманы выверни, – требует Валерик, и мне, несмотря на то, что он без правой руки стоит передо мной, хочется ему врезать. – Выворачивай давай, зыркаешь. А то не ровен час дурь ей протащишь – всё заново придётся.

Больна. Вот как. Я бы сейчас и Таину шейку сжал покрепче. Надо же. Больная мать. Чем только – не объяснила. А я не спросил.

Молча выворачиваю карманы. Увиденное Валерика удовлетворило.

– Пошли, – кивает он в сторону леса и, не оглядываясь, идёт вперёд.

Дорогу я не запоминал. В голове билась, как припадочная, истина. Моя мать наркоманка? Алкоголичка? Не вязалось у меня никак это открытие с матерью, которую я помнил.

Да, при встрече она выглядела слишком худой – прозрачной почти, но вполне адекватной, нормальной. Пока мы шли, я всю голову себе сломал. Вопросов стало ещё больше. Как хорошо, что я приехал.

У самого края поселения, что вынырнуло из-за деревьев, нас встретила Ульяна. Всё та же коса. Пытливый взгляд.

– Вы таки вернулись, Эдгар, – и скользнувшая лучом улыбка озаряет её лицо. Я молчу. Это очевидно, раз я здесь. Ульяна кивает, словно понимая, – Спасибо, Валера, – даёт она понять моему провожатому, что всё в порядке, но однорукий художник ещё долго пялится мне в спину.

Я увидел мать издалека. Узнал её по пушистому облаку рыжеватых волос. Она, словно почувствовав моё присутствие, обернулась. Эмоции менялись на её лице, как кадры, а затем, прислонившись плечом к стене домика, словно ноги её не держали, стала ждать, пока мы подойдём.

– Эдгар… – слетает с её губ, как только я приближаюсь. – Здравствуй, сынок.

И то, что она не бросается мне на шею, не пытается прикоснуться, не фальшивит в каждом звуке, примиряет меня с действительностью.

– Здравствуй, мама, – легко срывается с моих губ, и я застываю в каком-то шаге от женщины, что родила и воспитала меня.