Глава 16 · Новая старая школа

Комнатушка, в которой я проснулся, хотя скорее очнулся, была крошечной — не то бывшая лаборантская, не то вообще кладовка, если это не одно и то же. Облупленные стены, выкрашенные тусклой масляной краской, напоминали примерно одинаково и процедурную, и прозекторскую. Только темновато было без окон, а дрожавшее на стене светлое пятно напомнило о том, что до полной электрификации всей страны пока далеко. Как и до Победы, хотя до неё значительно ближе. Я лежал на узкой жёсткой койке, укрытый до самого подбородка колючим одеялом, и смотрел в потолок, пытаясь понять, который сейчас час, и сколько я пробыл без сознания.

Повернув голову направо, увидел напротив, на такой же койке, Чарного. Он не читал, не дремал, не чистил оружие, а просто сидел, уперев локти в колени, опустив голову. Но когда я пошевелился, сразу поднял глаза на меня.

— Вас вообще хоть на минуту оставить можно? — начал он, и в голосе его, обычно спокойном до равнодушия, прозвучала какая-то странная, непривычная нота. Обида? Досада? Тревога? — Меня ж не было-то всего ничего, как тут-то успели, Иван Николаич?

— Дай попить и не нуди. — Голос мой прозвучал хрипло и непривычно слабо. — Можно просто Иван. Или Ваня. Я не особо старше буду, если не младше вообще. Как сходил?

Он поднялся, поднял с тумбочки кружку и протянул мне. Я взял её обеими руками, чувствуя, как холодные пальцы чуть подрагивают, припал к ней и чуть не облился от неожиданности. Чай! Крепкий, сладкий, хоть и почти холодный. Но при этом самый настоящий чай! Не морковка тёртая-сушёная, не лесное разнотравье, заваренное в котелке на костре. Сладкий чай. Как мало, оказывается, нужно для счастья человеку…

— Нормально сходил, — ответил Коля, когда я оторвался от кружки. — Познакомились. Завтра товарищ майор сам обещал зайти, лично побеседовать. Они с товарищем Соколовым, оказывается, старые знакомые. И пакет тот, что вы… ты у начальника эшелона оставил, который для военврача был, тоже пригодился. Оказалось, и пакет уже у них, и покойного Науменко майор лично знал… В целом, нормально. Служить можно.

Он говорил привычно, спокойно, и я вдруг заметил, что хмурится он меньше обычного. Наверное, знакомство на самом деле прошло удачно.

— Лида как? — спросил я, возвращая кружку.

— Хорошо. — Он помолчал, и на его лице промелькнуло то самое выражение, которое бывает у мужчин, впервые готовящихся стать отцами, где переплетаются гордость с растерянностью и тревога с воодушевлением. — А… сколько ещё до…

— Месяца два или три, — ответил я, вспоминая тот разговор с Оксаной. — Ей волноваться надо меньше, а питаться за двоих. С этим тут как?

— С этим тоже нормально, даже хорошо, — кивнул он. — Как Зинаида Ивановна говорила: от пуза, может, и не нажраться, но и с голодухи не помереть.

При упоминании о Плетнёвой Коля помрачнел. Зина осталась в Харькове, вместе с Галей и Ганной, вместе с десятками людей, которые были родными для него и стали родными для меня за то время, что наш отряд провёл по эту сторону Днепра. И от мысли о том, что там с ними сейчас, в городе, который со дня на день мог оказаться в кольце фашистов, становилось тошно.

Мы помолчали. Кто-то прошёл по коридору, судя по звукам — санитарка с вёдрами. Где-то далеко, в другом крыле, протяжно выл раненый. Так хрипло, монотонно, бессмысленно и безнадёжно воют люди, которым уже не помогает обезбол.

— Ты как вообще? — спросил вдруг Коля. — Я про кровь. Много отдал?

— Граммов триста, — ответил я. — Может, чуть больше. Ерунда, через неделю восстановится.

— Откуда знаешь?

— Кто на что учился, — пожал я плечами, неловко обходя неудобный вопрос.

Дверь приоткрылась, и в комнатушку заглянули разом две головы: одна в белой косынке, другая в шапочке, из-под которой выбивались тёмные, чуть тронутые сединой пряди. Смирнова, не дожидаясь приглашения, шагнула внутрь и упёрла руки в бока, став неразличимо похожей на Зину Плетнёву, о которой вспоминали только что. Ростом пониже, в плечах и прочем поуже, но в целом — очень похоже вышло.

— О, очкнулся? — спросила она, и в её голосе удивительным образом звучали издёвка и тревога одновременно. — Как самочувствие, больной?

— Жить буду, — успокоил я, улыбнувшись. — Как тот, с кровотечением?

— Тоже будет, — ответила за неё Ильина. — А вам, Иван Николаевич, от всего персонала госпиталя и меня — огромная благодарность за наглядную демонстрацию смысла фразы «Aliis inserviendo consumor», высеченной на надгробии великого Николая Васильевича Склифосовского.

«Светя другим — сгораю сам». Ну да, вполне наглядно, получается, вышло, почти по-книжно-киношному.

— Не планировал как-то, Серафима Николаевна, — сказал я вслух. — Само так получилось. И ко мне можно без отчества.

— Лучший экспромт всегда тщательно подготовлен, — улыбнулась она, и её строгое, почти суровое лицо вдруг стало как-то неуловимо добрее. — Тогда и я — Серафима. И можно тоже без отчества.

— Ты этому только попадись на язык, Фима Николавна, — с точно такой же улыбкой влезла Оксана. — Знаешь, как он меня взял моду звать? Окс! Прям на три буквы, я извиняюсь!

Ильина хмыкнула, и я вдруг подумал, что эти две женщины, одна, прошедшая Финскую и Уманский котёл, и другая, сутками стоявшая у операционного стола в тыловом госпитале, похожи гораздо больше, чем казалось на первый взгляд. В них было что-то одинаково профессиональное, жёсткое, резкое, и в то же время неуловимо, но истинно женское, материнское. Хотя одна часто употребляла тяжёлые официальные фразы, а вторая не стеснялась обложить кого-нибудь по матери, и тоже не легче.

Они вышли, держа друг друга под локотки и пересмеиваясь, как старые подруги. А я остался лежать, думая о том, что всё-таки очень удачно вышло с тем, чтобы добраться сюда, в Тамбов, в этот госпиталь. К этим людям. Но долго думать не пришлось, как и разлёживаться.

До мыслей об увиденном в кабинете Покровского я добрался только к позднему вечеру. День выдался насыщенный: восемь операций, и даже спонтанная лекция по переливанию крови, которую я прочитал прямо в коридоре, пока мы с Ильиной ждали, когда подготовят очередного раненого. Девчонки-студентки слушали, раскрыв рты, и даже Серафима не перебивала, хотя я несколько раз ловил на себе её внимательный, оценивающий взгляд. Но о том, откуда такие познания, она не спрашивала. Хотя, я ничего особо нового и экстраординарного не говорил, а набор для определения группы крови с сыворотками мне с собой по убедительной просьбе выдал Цейтлин в Харькове. Он тогда ещё удивился, что я знаю о трансфузиологии, переливании крови, и знаком с трудами Владимира Николаевича Шамова, которого сам знал лично. Я же на тот момент уже почти не удивлялся тому, что люди, о которых я читал и писал рефераты, по учебникам и методичкам которых сдавал экзамены, здесь были живыми и здоровыми, а не медными, бронзовыми или гипсовыми, как на барельефах в институте, в профиль.

А ещё вспомнил мемуары Владимира Васильевича Кованова, по чьему учебнику оперативной хирургии и топографической анатомии готовился когда-то. Он писал о работе с кровью на фронте, и не только с человеческой, но и бычьей. Её, конечно, не переливали бойцам, но его гемокостол точно работал! Бычья кровь, соль, специи, спирт — таким своеобразным ликёром угощали тяжелораненых. И результаты для этого времени были вполне прорывными. Владимира Васильевича даже к государственной награде представили, только когда и к какой именно — я не запомнил. Но это и не имело значения. Накладывая очередной шов, подумал: а ведь и сам Кованов сейчас где-то на фронте, оперирует, может, уже экспериментирует с кровью. И от этой мысли стало будто бы легче. От понимания того, что я не один, что целая армия самоотверженных врачей бьётся над тем, чтобы помочь стране, Родине, каждому конкретному раненому. Да, я не вспомню методики изготовления всяких солкосерилов, актовегинов и иммуноферонов. Да, наверное, даже если вспомню — ничего не получится, это тебе не просто капельки на тарелке смешать и, подождав, отметить, в каких из них белок свернётся, чтобы определить группу крови, как однокашники Вани Николина делали в Минске. Но я помнил, кроме его радости, когда он определил собственную, первую, и многое другое. И это помогало уже сейчас.

Силами сандружинниц под руководством ответственной Светланы организовал тотальное определение групп крови у всего персонала госпиталя, включая хозяйственные и параклинические подразделения. Народ, наслышанный о том, как новый доктор поделился собственной с раненым героем-танкистом, это моё рацпредложение поддержал и принял мгновенно. О том, почему этого не было сделано раньше, я решил не думать. Мало ли, сколько забот у начальства? И какие они? И почему станция переливания крови собирает донорский материал для консервации и отправки на фронт, хотя его и тут не хватает? Но вокруг было самое начало войны, и сложностей хватало на любом, наверное, участке. Оставалось только радоваться тому, что мой, конкретно мой, Ивана Николина, участок пока менее прочих связан с бумагами, отчётами, докладами, заслушиваниями и прочей мурой, которую я никогда не любил. А вот то, что меньше чем через час дотошная Света принесла на подпись разлинованный лист, где были перечислены все потенциальные доноры, пусть и не везде с указанием группы крови, было достижением. И тоже должно было начать спасать раненых, возможно, уже завтра, если не сегодня.

Почти ночью, когда осенний день давно закончился, часть окон занавесили тёмной тканью, а во всех остальных палатах погасили все до единого огни, я сидел в бывшей лаборантской, пил всё тот же чай, но уже горячий. И только тогда вспомнил о том, что увидел и услышал в кабинете у начальника госпиталя. О коробке с трофейными ампулами, словах рябого, которые он выкрикнул тогда: «Николай Сергеевич, нужно усилить…».

В дверь беззвучно вошёл Коля и молча сел напротив меня.

— Что-то ты хмурый, — сказал он, присматриваясь. Окон в моей келье не было, поэтому керосинка коптила, хоть и еле-еле. — Денёк трудный выдался? Говорят, все живы, вроде.

— Коль, — помолчав, начал я, и он сразу напрягся, уловив мой тон, даже вперёд подался, и лицо стало жёстче. — Есть у меня определённые опасения. Поделиться только с тобой могу… и должен. Твой профиль, разведка.

— Подробнее, — сказал он, и это «подробнее» прозвучало так по-военному, по-деловому, что я на мгновение почувствовал себя не хирургом, а бойцом разведвзвода, одним из тех «спецов», с кем не раз общался в своё время.

Я рассказал всё. Про трофейный морфий на подоконнике в кабинете начальника госпиталя и мои сомнения о том, откуда бы ему взяться здесь, в тылу, за сотни километров от фронта. Про слова Яковлева, которые он выкрикнул тогда. Про то, как Покровский нервничал, хоть и не подавал виду, как странно рыхлый посмотрел на меня, когда я задержал взгляд на коробке с ампулами. Про то, что всё это могло, конечно, быть пустяком, случайностью, совпадением. Но могло и не быть.

— Мысли? — спросил Чарный, когда я закончил. И эта его лаконичность говорила о том, что мозги у него работали куда быстрее и напряжённее речевого аппарата.

— Три, на выбор, — ответил я. — Первая: мне всё с перепугу померещилось. Ну, последствия контузии, усталость — всякое бывает. Вторая: у начгоспиталя какие-то свои дела с Яковлевым. И третья, самая поганая: у начальника госпиталя дела с Яковлевым, и дела эти как-то связаны с препаратами.

Коля помолчал. Потом мотнул головой:

— Так, ну, первую сразу отметаем. Тебя напугать — задачка та ещё. Я как того деда с бревном в глазу на фоне полыхавшего вагона вспомню — руки мокнут. Как ты его — раз-раз, — передёрнулся еле заметно он. — А две других — не наша печаль. Надо в органы сигнализировать.

— Не о чем пока, — поморщился я. — Получится тот же сигнал, что у Яковлева, не сигнал, а сплошной голословный донос. И мы тогда будем иметь бледный вид, и всё впечатление от твоего недавнего знакомства смажем.

— Смажем — это мягко сказано, — задумался он.

Мы помолчали. В коридоре слышались звуки сдавленного плача и успокаивающий шёпот. Это госпиталь, тут бывает такое. Когда с ранеными работают только опытные, повидавшие многое и многих, это редкость, но тут, в сорок первом, где медсестры вчера окончили школу, где у врачей, включая заведующих отделениями, едва высохла типографская краска на дипломах — не так. Тут часто плачут. Пока.

— Ты вот что, — сказал я наконец. — Поспрашивай у местных, неприметно так, между делом как бы. Как дела в целом обстоят, кто чем дышит. Если придумаешь, как не в лоб узнать про хранение и учёт сильнодействующих обезболивающих — особо внимательно. Только я вот ума не приложу, как это можно сделать, не привлекая лишнего внимания…

— Кто на что учился, — усмехнулся он. И скопировал до мелочей и мой утренний тон, и жест, с каким я тогда пожал плечами, и выражение лица. Показав, с каким сомнением и неохотой я отвечал, а точнее уходил от ответа о переливании крови. Специалист. Разведка, вроде, но вот тут прям школой актёрского мастерства повеяло. Хотя, кто знает, чему их там в разведшколах учат?

— Сделаем, Иван Николаич. Ваня то есть. Не робей, придумаю чего-нибудь.

Он протянул мне руку, и я пожал её. И улыбнулись мы с ним друг другу по-настоящему, по-дружески. Коля ушёл, а я задумался над тем, как и о чём говорить с завтрашним «каменным гостем». Ясно, что из Харькова информация по мне уже дошла, если не напрямую, то с Колиным пакетом. Понятно, что увязать меня с бомбардировкой эшелона сможет только очень настойчивый, но не очень далёкий сотрудник. Учитывая то, что комбриг направил сержанта к Митряшову персонально — вряд ли этот незнакомый пока Семён Трофимович был из таких. Оставалось понять, чем мы сможем быть друг другу полезны? Идеально — чтобы он мне не мешал. Но надеяться на то, что всё будет ровно и гладко я перестал давно, если вообще хоть когда-то начинал. Вербовать станет? А чем это мне может грозить? Тут, в госпитале, наверняка каждый первый, начиная с Покровского и Ильиной — бдительный и сознательный. Ну, станет на одного больше. В конце концов, это всё для фронта, всё для Победы, а в том, что выявлять и клеймить всех подозрительных я не стану, сомневаться было глупо. У меня на это просто времени нет. Додумать мысль до конца почти удалось, но сон помешал. Остановился я на том, что хороший врач гораздо нужнее и полезнее органам, чем они мне.

Майор Митряшов прибыл на следующий день, ближе к полудню.

Я как раз осматривал комбрига, Виталия Андреевича. Сильный мужик, крепкий и явно в драке злой и быстрый, как броня и наши танки, из той песни, которую он часто напевал. Хороший знак — те, кто собираются помирать в ближайшее время, песен не поют. Хорошим было многое: состояние шва, пульс, цвет слизистых, общее состояние. На себя самого, вчерашнего, танкист похож не был, и это радовало.

— Говорят, всю кровь, до самой последней капли мне отдал, Иван Николаич, — с прищуром, где как-то невероятно сочетались почтение с сомнением, пробасил он, пока я смотрел шов. Голос у него для невысокого роста был удивительным, глубоким и низким.

— Это кто ж такое сморозил? — улыбнулся я, не отвлекаясь от работы. Но его быстрый взгляд на ту рыжую, с косичками, Любу, заметить успел. И тяжкий вздох Светы-отличницы услышал.

— Люба, сколько крови в организме человека? — спросил я покрасневшую, вспыхнувшую аж, санитарочку. Сестринские курсы она как раз оканчивала.

— От трёх до шести литров, — еле слышно отозвалась она.

— В общем верно, но разброс большой. У женщин — от трёх до пяти, у мужиков от четырёх до шести, но это тоже очень в среднем. Проще считать по весу: примерный объём крови у женщины — шестьдесят миллилитров на кило живого веса, у мужчин — семьдесят. Тоже, конечно, примерно выходит, но чуток поближе к правде. Теперь давай смотреть.

Я говорил спокойно и не по-учительски, потому что она и так, кажется, была близка к тому, чтоб расплакаться. И комбриг сопел, явно переживая за то, что «сдал» её.

— Мы с товарищем Вороновым разной комплекции, он плотнее, я повыше. Но весим, предположим, примерно поровну, восемьдесят пять кило. Сколько в нас крови?

Она закусила губу, окинув палату в поисках тетрадки и карандаша, а потом зажмурилась и выдала:

— Пять литров девятьсот пятьдесят миллилитров на брата или одиннадцать девятьсот на двоих!

— Ого! Ловко, — с одобрением проворчал Виталий Андреевич. Который явно посчитал в уме ещё быстрее.

— Молодец, всё так. Теперь скажи мне, какая кровопотеря считается критической? — я продолжал говорить ровно и мирно, как друг, или, как тут называли, старший товарищ.

— Так… Снижение давления, повышение частоты сердечных сокращений, — ответственно, будто конспект проговаривая, начала она. — Малая восполняется сама, при средней, до полутора литров, тахикардия и падение давления. При тяжёлой — шок, угнетение сознания. При критической требуется экстренное восполнение объёма, она наступает при потере больше сорока процентов!

— Отлично! — я показал большой палец. — Значит, если бы я отдал товарищу Воронову всю, до последней капли, было бы что?

— Летальный исход, — повесила конопатый нос Люба.

— И опять правильно. Умница, всё знаешь на «пятёрку»! Объём перелитой крови немного превысил тот, что рекомендовал товарищ Семашко в «Инструкции НарКомЗдрава по применению лечебного метода переливания крови», там, кажется, было не больше одного процента от массы тела, — память Вани Николина не подвела, Света важно закивала головой, подтверждая. — Но у нас и случай был не рядовой. А бригадно-командирский.

Воронов рассмеялся, будто давая команду девчатам — захихикали и они. В это время за раскрытыми дверями палаты одна за другой пронеслись две белых фигуры. Но, судя по тому, что криков не было — поводом для беготни служило не то, что кто-то снова решил умереть, и не то, что к крыльцу должны были вот-вот привезти на телегах и машинах много работы.

— У нас так бойцы суетиться начинают, когда начальство в расположении,— от внимательного танкиста это тоже не укрылось. И я был с ним согласен, так не только бойцы суетиться начинали, когда в клинику или располагу приходили важные дяденьки под большими звёздами или с большими деньгами. Все сразу подбираются, начинают говорить тише, двигаться быстрее, и даже раненые, кажется, стонут не так громко.

По коридору в сопровождении Муртазина прошагал невысокий, но очень прямой, будто радикулитом хворавший, человек в форме майора госбезопасности. В палату они не заглянули, следуя прямо по направлению к учительской, то есть кабинету начальника госпиталя. Лицо военкома снова напомнило о шамотном кирпиче с его желтизной, которая, как я уже знал, заменяла владельцу бледность. Узкое и какое-то острое, от взгляда до черт, лицо майора чем-то напомнило скальпель. А ещё пришла внезапно на ум фраза Гиппократа: «Чего не лечат лекарства, излечивает железо; чего не врачует железо, исцеляет огонь, а чего не исцеляет огонь, то следует считать неизлечимым». Горячее сердце, холодная голова, чистые руки.

По мою душу.